Тем же вечером, в четверть одиннадцатого, Ллойд снова вошел в комнату Мусорщика. Посмотрев на него, он сказал:

— Ты одет. Это хорошо. Я думал, что ты уже лег спать.

— Нет, — ответил Мусорщик. — Мне еще не хочется. А что?

Ллойд понизил голос:

— Час пробил, Мусорщик. Он хочет видеть тебя. Флегг…

— Он?…

— Да.

Мусорщик преобразился:

— Где он? Я готов отдать жизнь за него, о да!

— Самый верхний этаж, — сказал Ллойд. — Он появился сразу после того, как мы сожгли труп Дрогана. С побережья. Когда мы с Уитни вернулись, он был уже здесь. Никто никогда не видел, как он уходит и как он приходит, Мусорщик, но все всегда знают, когда его снова отзывают. Или когда он возвращается. Ладно, пошли.

Спустя четыре минуты лифт поднялся на верхний этаж, и из него вышел Мусорщик с сияющим лицом и вытаращенными глазами. Ллойд остался в лифте.

Мусорщик обернулся к нему:

— А ты?

Ллойд с трудом выдавил улыбку, но это было жалкое зрелище.

— Нет, он хочет видеть только тебя. Желаю удачи, Мусорщик.

И не успел тот ему ответить, как дверцы лифта захлопнулись, и Ллойд уехал.

Мусорщик обернулся. Он находился в широком, великолепно отделанном вестибюле. Впереди было две двери… и одна, та, в конце, медленно открывалась. Внутри было темно. Но Мусорщик мог различить фигуру, стоящую в дверном проеме. И глаза. Красные глаза.

С гулко бьющимся сердцем, пересохшим ртом Мусорщик медленно двинулся к этой фигуре. По мере того как он приближался, воздух становился все прохладнее. По его загорелым рукам забегали мурашки. Где-то глубоко внутри него перевернулся в могиле и закричал труп Дональда Мервина Элберта. Перевернулся и снова замер.

— Мусорщик, — прозвучал низкий чарующий голос. — Как я рад видеть тебя здесь. Как я рад.

Слова срывались с губ Мусорщика, как пыль:

— Я готов… я готов отдать жизнь за тебя.

— Да, — успокаивающе произнесла фигура в дверном проеме. Губы раздвинулись, обнажив в усмешке белые зубы. — Но я не думаю, что дойдет до этого. Входи. Дай взглянуть на тебя.

С сияющими глазами и застывшим, как у лунатика, лицом Мусорщик вошел. Дверь затворилась, и они оказались в полумраке. Ужасно горячая рука сомкнулась на ледяной руке Мусорщика… и внезапно он почувствовал умиротворение.

Флегг сказал:

— В пустыне для тебя есть работа, Мусорщик. Важная работа. Если ты пожелаешь.

— Все что угодно, — прошептал Мусорщик. — Все что угодно.

Ренделл Флегг обнял его за изможденные плечи.

— Я собираюсь зажечь тебя, — сказал он. — Пойдем, выпьем и обсудим кое-что.

И в конце концов, тот пожар был огромен.

Когда Люси Суэнн проснулась, стрелки на ее часах «Пульсар» приближались к полуночи. На западе, где были горы — «Скалистые горы», — поправила она себя с восторгом, разгоралась тихая зарница. До этого путешествия она никуда не выезжала западнее Филадельфии, где жил ее сводный брат. Жил — до этого.

Другая половина двойного спального мешка была пуста; именно это разбудило ее. Люси собралась было повернуться на другой бок и уснуть — он придет спать, когда будет готов, — но затем встала и бесшумно направилась туда, где, как она предполагала, находился он — в западную часть лагеря. Она передвигалась, как кошка, не потревожив ни души. За исключением, конечно же, Судьи; на его часах было без десяти двенадцать, и его невозможно было застать на посту врасплох. Судье было семьдесят, он присоединился к ним в Джолиете. Теперь их было девятнадцать человек — пятнадцать взрослых, трое детей и Джо.

— Люси? — тихо окликнул Судья.

— Да. Ты не видел…

Тихий смешок.

— Конечно, видел. Он там, на шоссе. Там же, где он был в прошлую и позапрошлую ночь.

Люси, приблизившись к Судье, увидела, что у того на коленях лежит раскрытая Библия.

— Судья Фаррис, ты испортишь себе зрение.

— Чепуха. Звездный свет — наилучшее освещение для этой книги. Может быть, единственно хорошее освещение. Как насчет этого? «Не определено ли человеку время на земле и дни его не то же ли, что дни наемника? Как раб жаждет тени и как наемник ждет окончания работы своей, так и я получил в удел месяцы суетные, и ночи горестные отчислены мне. Когда ложусь, то говорю: «Когда-то встану?», а вечер длится, и я полон беспокойных метаний до самого рассвета» [2] .

— Глубоко, — сказала Люси без особенного энтузиазма. — Действительно хорошо, Судья.

— Это не хорошо, а это труд. Нет ничего очень хорошего в Книге Трудов, Люси. — Он закрыл Библию. — «И я полон беспокойных метаний до самого рассвета». Это твой мужчина, Люси: Ларри Андервуд — такой, какой есть.

— Я знаю, — сказала она, вздохнув. — Если бы я только знала, что с ним происходит.

Судья, у которого были на этот счет свои предположения, промолчал.

— Это не из-за снов, — сказала Люси. — Ни у кого их уже нет, разве только у Джо. Но Джо… совсем другой.