Волчьи челюсти осторожно сомкнулись на здоровой руке Мусорщика. Он посмотрел вниз. Волк снова стоял рядом и легонько дергал его. Дергал в сторону запада.

— Ладно, — спокойно сказал Мусорщик. — О'кей, парень.

Он пошел, и волк следовал за ним по пятам, словно отлично дрессированная собака. По пути, выйдя из-за мертвых автомобилей, к ним присоединились еще пять волков. Они, словно эскорт знатного сановника, окружили его: один волк вышагивал впереди, еще один — сзади, а две пары волков шли по бокам.

Одни раз Мусорщик остановился и оглянулся через плечо. Увиденное навсегда врезалось в его память: серый круг волков, терпеливо сидящих кольцом вокруг маленького «Остина», и бледный круг видневшегося за стеклом лица Малыша с беззвучно открывающимся ртом. Волки, казалось, ухмылялись Малышу, свесив из пастей языки. Они, казалось, спрашивали его, как скоро этот маленький храбрец собирается пнуть под задницу темного человека. Всего лишь — как скоро?

Мусорщику было интересно, сколько же волки будут сидеть вокруг машины, оцепив ее кольцом. Ответ, конечно, был очень прост, столько, сколько потребуется. Два дня, три, а может, и четыре. Малышу ничего не останется, как сидеть внутри, выглядывая через закрытое окно. Без еды (разве что девочку съест новый пассажир, — да, такая еда была), без питья, а днем температура в таком маленьком салоне, наверное, достигает 130 градусов по Фаренгейту, и это с парниковым эффектом! Комнатные собачки темного человека будут ждать, пока Малыш не умрет от голода или не обезумеет до такой степени, что решится открыть дверцу и попытается убежать. Мусорщик хихикнул в темноте. Малыш был не очень большой. Каждый ухватит по кусочку, и от Малыша ничего не останется. Но и этого будет достаточно, чтобы отравить волков алкоголем.

— Верно? — закричал он, обращаясь к ярким звездам. — И вы помалкивайте, даже если вы верите мне. Я, черт побери, буду говорить ВАМ!

Его серые, как призраки, компаньоны, глухо стуча лапами о землю, продолжали свой бег рядом с ним, не обращая внимания на крики Мусорщика. Когда они поравнялись с машиной Малыша, волк, бежавший за Мусорщиком по пятам, направился к ней. Сардонически Ухмыляясь, он поднял лапу и помочился на нее. Мусорщик не мог удержаться от смеха. Он смеялся так, что слезы выступили на глазах и струйками побежали по его шершавым, обросшим щетиной щекам. Его безумию, подобно некоему чуду кулинарного искусства на сковороде, теперь требовался лишь жар пустынного солнца, чтобы пропарить и довести до готовности, придав ему тем самым окончательный вкус.

Они продвигались — Мусорщик и его эскорт. По мере того как скопление машин на их пути увеличивалось, волкам — этим кровожадным молчаливым компаньонам с красными глазами и блестевшими от слюны зубами — приходилось либо проползать на брюхе под машинами, либо перебираться по их капотам и крышам. И когда спустя какое-то время после полуночи они добрались до туннеля Эйзенхауэра, Мусорщик уже без колебаний двинулся в утробу его западной ветки. Разве он мог теперь бояться? Разве он мог опасаться чего-нибудь с такой охраной?

Путешествие было долгим, и Мусорщик потерял счет времени. Он на ощупь передвигался от одной машины к другой. Один раз его рука погрузилась в нечто мокрое, отвратительно мягкое, послышался свист испускаемых зловонных газов. Но даже это не остановило его. Время от времени он видел в темноте красные глаза, они всегда были впереди него, они неуклонно вели его вперед. Какое-то время спустя он ощутил свежее дуновение ветерка и прибавил шагу. Он так спешил, что даже потерял равновесие, скатившись по капоту какой-то машины и больно ударившись головой о бампер другого автомобиля, стоявшего рядом. Прошло совсем немного времени, когда, подняв голову, Мусорщик снова увидел звезды, уже начинавшие бледнеть в этот предрассветный час. Он был снаружи. Его охрана исчезла. И Мусорщик, упав на колени, вознес свою благодарность в длинной, путаной, бессвязной молитве. Он стал свидетелем чуда — действия указующего перста темного человека, это было очевидно. Несмотря на все испытания, которые ему пришлось перенести начиная с того ушедшего в прошлое утра, когда он проснулся и увидел Малыша, поправлявшего свою прическу перед зеркалом в номере мотеля в Голдене, Мусорщик был слишком возбужден, чтобы спать. Он снова двинулся в путь, оставляя туннель позади. Западная ветка шоссе и здесь была перегружена транспортом, но не прошел он и двух миль, как начали появляться просветы, и он мог беспрепятственно продвигаться вперед. А через промежуточную полосу Мусорщик мог видеть забитую до отказа восточную ветку шоссе, нескончаемый поток машин, ожидавших своей очереди въехать в туннель. В полдень он уже спускался по Уэйл-пасс, минуя по пути общежития и одноквартирные жилые комплексы. Теперь усталость целиком овладела им. Мусорщик разбил дверное стекло, просунув руку, открыл дверь какого-то дома, нашел постель. Это было последнее, что он помнил на утро следующего дня.

Прелесть религиозной одержимости состоит в том, что в ее власти объяснить все. Как только Бог (или Сатана) принимается в качестве первопричины всего происходящего в мире смертных, случаю… или изменению уже не остается места. Стоит только поверить в такие фразы из духовных гимнов, как «теперь открыл Он нашим смутным взорам небеса» или «тайные пути Он избирает, дабы свершать чудеса», как всякую логику можно отбросить за ненадобностью. Религиозная одержимость — это один из немногих непогрешимых способов отвечать на причуды мира, потому что она полностью исключает чистую случайность. Для истинно верующего все происходит с какой-то целью. Вполне вероятно, что именно по этой причине на протяжении почти двадцати минут Мусорщик разговаривал с вороном на шоссе западнее Уэйла, убежденный в том, что это либо посланник темного человека… либо сам темный человек. Ворон долгое время молча рассматривал его с высоты своего насеста, коим в тот момент являлся телеграфный провод, не улетая, пока ему не наскучило или пока он не проголодался… или же ожидая финала хвалебных речей и обещаний верности.

Мусорщик раздобыл велосипед недалеко от Гранд-Джанкшен и к двадцать пятому июля на полной скорости пересек западную часть штата Юта по шоссе № 4, соединяющему федеральное шоссе № 89 на востоке с большой юго-западной трассой № 15, которая тянется с севера Солт-Лейк-Сити до самого Сан-Бернардино, что в Калифорнии. И когда переднее колесо его нового велосипеда внезапно решило расстаться с остальной частью механизма и отправиться в путешествие по пустыне в одиночку, Мусорщик, перелетев через руль, приземлился головой, и этого было достаточно; при подобных авариях наверняка раскраивают череп (когда это случилось, он делал сорок миль в час, к тому же был без шлема). Однако не прошло и пяти минут, как Мусорщик снова был на ногах — кровь струйками стекала по лицу из порезов и ран, а их было не менее полдюжины, — и он даже смог изобразить слабое подобие танца и пропеть: «Си-а-бо-ла, жизнь положу за тебя, Си-а-бо-ла, бампти, бапмти, бамп!»

Действительно, для униженного и для того, у кого раскроен череп, нет ничего более утешительного, чем порядочная доза «Да воздастся».

Седьмого августа Ллойд Хенрейд вошел в комнату, которая была отведена накануне иссохшему, в полусознательном состоянии Мусорщику. Это был прекрасный номер на тридцатом этаже Гранд-отеля МГМ. С овальной кроватью, застеленной шелковыми простынями, и с вмонтированным в потолок овальным зеркалом, повторявшим внушительные размеры кровати.

Мусорщик посмотрел на Ллойда.