— А про Лену? О смерти ее… Неужели правду сказал?

Лаврентьев наклонил голову.

— И про цветы правда?

— Да. Но сейчас не могу я подробно… Разнервничался.

— Понимаю.

Моргунов стал прощаться. Проводив его, Лаврентьев прошел в ванную, набрал в ладони холодной воды, вытер лицо. «Придется принять снотворное», — решил он.

Однако заснуть в эту ночь ему пришлось поздно. Началось с того, что зазвонил телефон. «Кто это?» — подумал он недоуменно и поднял трубку:

— Слушаю вас.

Трубка не ответила, хотя аппарат работал нормально. «Кто-то ищет гостиничных знакомств», — решил Лаврентьев с досадой и взял стакан, чтобы запить лекарство.

Снова задребезжал звонок. На этот раз он долго не брал трубку, но телефон упорствовал.

— Слушаю вас…

— Простите, ради бога. Это я, Марина.

— Слушаю вас, Марина. Почему вы не спите?

— Во-первых, извините… Я, кажется, и вам нагрубила. Я не хотела. Я совсем не на вас злилась.

— Не придавайте этому значения. Я не в обиде.

— …А во-вторых… Я вас очень прошу… Только не отказывайте сразу. Мне так трудно вас просить… Я позвонила в первый раз и струсила…

— О чем вы?

— Вы не придете ко мне сейчас? Пожалуйста!

— Может быть, лучше завтра? Уже поздновато.

— Нет, нет. Я вас очень прошу! Сейчас…

— Хорошо, — согласился Лаврентьев.

Он постоял немного посреди комнаты, подумал, потом достал из чемодана письмо Лены…

Дверь в номер Марины была не заперта. В комнате горела одна неяркая настольная лампа. Сама Марина сидела на диване в летнем халатике, поджав под себя ноги. Распушенные волосы лежали на худеньких плечах. В этой на первый взгляд интимной обстановке она выглядела проще, мягче и даже моложе. Сразу бросалось в глаза, что девушка эта совсем недавно, вчера еще, была подростком, девчонкой.

— Только не ругайте меня и не читайте нотаций, пожалуйста, как Светлана, — начала она.

— Светлана? Она уже успела?

— Да, конечно. Она все успевает. Современная деловая женщина. Пришла и очень четко, коротко, по существу доказала, какая я непроходимая идиотка.

— Так уж и доказала?

— Ну почти… Она ведь все знает. И про меня… Что мне нужно, а что нет, что для меня хорошо, а что плохо. И что со мной будет, если не поумнею. Она очень беспокоится о моей карьере.

— Разве это плохо?

— А почему она должна беспокоиться о моей карьере? Почему не я сама?

— Наверно, потому, что вы молоды и еще не все знаете о жизни.

Марина неожиданно резко провела ладонью по горлу.

— Вот! Вот сколько я знаю. Понятно? Не знаю только, зачем все это знать? Чтобы приспособиться?

— Чтобы жить.

— Как? Скажите!

Лаврентьев улыбнулся:

— За этим вы и позвали меня?

— Да. А что?

— И думаете, что на такой вопрос легко ответить? Да еще по срочному вызову…

— Помощь всегда требуется срочно. А разве вам совсем-совсем нечего сказать? Как у Чехова? «Давайте лучше чай пить…» Кстати, у меня есть чай. Хотите?

— Хочу.

Она вскочила обрадованно; видимо, возня с чаем снимала то чувство неловкости, которое все-таки испытывала Марина, несмотря на желание казаться уверенной в себе.

— Бедный вы! Затащила я вас среди ночи, спать не даю. А признайтесь, к страшиле какой-нибудь вы бы не пошли! Правда?

— Не знаю, — ответил Лаврентьев серьезно. — Думаю, что пошел бы.

— Не обижайтесь. Это очередная глупая шутка. Я такая… Слишком поздно понимаю, что говорю глупости. Но понимаю все-таки. Это уже неплохо. Есть надежда, что когда-нибудь начну понимать вовремя, и тогда обязательно усвою всю мудрость Светланы.

— А она мудра?

— Конечно. Вы разве не замечали, как по-разному она здоровается с людьми? Одним улыбается и подставляет щечку для поцелуя, другим руку протягивает, а кое-кому кивнет небрежно — и хватит. Знай, сверчок, свой шесток.

— Вы наблюдательны.

— Я же говорила. Все знаю, все вижу. А ведь это ужасно!

— Почему?

— Ну как вам сказать… Я как-то летела в самолете рядом с дядечкой одним. Тоже такой умный… Почти как вы. Он научный журнал читал, а я от нечего делать подглядывала одним глазом. Там писали про крыс. Мне просто страшно стало. Оказывается, у них все как у нас.

— В каком смысле?

— Каждая крыса знает свое место. Вернее, те, что знают, процветают, а тех, кто не может разобраться, все бьют, кусают… и они быстро дохнут. Но ведь мы все-таки не крысы? Или крысы?