О событии этом в свое время лаконично сообщило Совинформбюро: «Горит земля под ногами захватчиков. В оккупированном врагом Н-ске патриоты взорвали здание театра. Взрывом уничтожены сотни фашистов». Никаких имен при этом названо не было, и некоторые из недоверчивых вопреки прямому смыслу сообщения даже поговаривали, что взрыв произошел случайно. Потом пошли еще более нелепые слухи о какой-то самодеятельной группе чуть ли не анархистского толка, ставившей сомнительные политические цели. Наконец слухи обросли домыслами о предателях и провокаторах…

Однако время взяло свое, стали доступными недавно еще секретные документы, и вот однажды в большой центральной газете появился очерк, решительно рассеявший сомнения скептиков и перестраховщиков, — взрыв театра, заминированного заранее, еще до отступления наших войск, осуществил Андрей Шумов, советский офицер-чекист, специально присланный в город и героически погибший при выполнении задания. Газета напечатала и фотографию Шумова в гимнастерке с двумя шпалами в петлицах. Сообщалось также, что Шумов был местным уроженцем, участником красного подполья в годы гражданской войны и действовал против фашистов совместно с боевой группой, руководимой советским летчиком, бежавшим из лагеря военнопленных. Члены этой группы провели ряд смелых операций, в том числе казнили бургомистра, бывшего белогвардейца и гитлеровского прислужника. К сожалению, группа была раскрыта и уничтожена гестапо, но память о героях, писал автор очерка, должна жить и быть достойно увековечена земляками…

Статья произвела в городе, где не было человека, не слыхавшего о взрыве, большое впечатление. Возник вопрос, почему же замалчивался подвиг подпольщиков? И выяснилось, что сомнения породило анонимное письмо, в котором утверждалось, что летчик Константин Пряхин якобы дезертировал из Красной Армии и сделал это с помощью отца, Максима Пряхина, исключенного за антипартийную деятельность из рядов ВКП(б). А так как Шумов жил одно время на квартире у Пряхиных, то какая-то тень, по мнению чересчур осторожных людей, падала и на него, и лишь вмешательство советских органов помогло поставить все на свои места и сорвало наконец завесу, долго скрывавшую правду о деятельности подполья.

В статье были лишь две неточности: Константин Пряхин никогда не находился в немецком плену, и не все члены подпольной группы погибли, как полагал автор. Один из них, Михаил Моргунов, был жив, жил и работал в городе, но прошлые заслуги афишировать не был склонен. «Открытие» Моргунова тоже стало своего рода сенсацией, на этот раз на страницах местных газет.

Нужно сказать, Михаил Васильевич, оказавшись в центре внимания, поначалу к новому своему положению отнесся крайне сдержанно — роль свою в подполье сравнительно с другими, не говоря уже о Шумове, Моргунов оценивал весьма скромно и не видел особых оснований красоваться на пионерских торжественных сборах с галстуком, повязанным под аплодисменты робкими мальчишескими руками. Была и другая причина, но этим он не делился ни с кем…

Обстоятельства, однако, оказались сильнее. К очередной военной годовщине Моргунов был награжден орденом. Награда была не самая высокая и получена вполне заслуженно. А вскоре произошло и выдвижение на должность директора. Отказываться от официально признанных заслуг стало неудобным, и Михаил Васильевич отступил постепенно, не возражал больше против участия в почетных мероприятиях и согласился время от времени выступать и встречаться. Стал он фактически и консультантом автора сценария, с одним, правда, непременным условием — чтобы о самом Моргунове в сценарии не было ни слова. Автор Саша счел условие проявлением исключительной щепетильности и выполнять вначале не собирался, но режиссер, подумав, сказал, что принять условие нужно.

— А что нам, собственно, даст этот подросток? — спросил он, мысля строго профессионально. — У нас в центре — Шумов, Константин, девочка-героиня… Я хочу выделить людей необычных. Нет, на проходных персонажей распыляться не будем!

Таким образом, места в сценарии Моргунову не нашлось, и автор чувствовал перед ним значительную неловкость, не веря, что Михаил Васильевич действительно доволен «самоустранением». Стесняясь, он начал даже избегать его, но после приезда в город киногруппы это стало невозможно, и в тот вечер, когда режиссер с коллегами позволили себе немного «расслабиться», автор позвонил Моргунову:

— Здравствуйте, Михаил Васильевич!…

— Приветствую, Саша, — узнал его голос Моргунов. — Давненько тебя не слыхал.

Автору стало стыдно.

— Знаете, что такое кино? Кошмар! Пока всё согласуют и утвердят… — начал он, повторяя жалобы режиссера, и Моргунов, знакомый с муками согласований и утверждений, хотя и в иной сфере, принял его версию.

— Представляю, — сказал он. — Но, кажется, утряслось? Я читал в «Вечерке», целая команда в город прибыла.

И снова Саша устыдился.

— Приехали, Михаил Васильевич. Устраиваются еще. У них одной техники целый состав. Лихатваген, камерваген, суперкран, — щегольнул он недавно освоенными словами. — Но мне хотелось бы обязательно познакомить вас с Сергеем Константиновичем.

— А нужно ли? — спросил Моргунов.

— Ну как же! Как же! Вы непосредственный участник…

— Мы уже говорили о моем участии, — прервал Михаил Васильевич. — Ты договор-то наш выполнил?

— Я выполнил наш договор, Михаил Васильевич, — подтвердил Саша, ожидая разочарования Моргунова. — Но условие ваше считаю все-таки странным. Ваша скромность…