Шрифт:
Ульянов задумался. Представил себе проститутку, полную ненависти и осознания собственной нужды, в тот момент, когда ей дали в руки нож и сказали:
— Иди и мсти безнаказанно!
Вот бы потешилась!
Он невольно улыбнулся и сочувствующе взглянул на девушку.
Сама того не ведая, она научила ему большой вещи — возможности использования мощи ненависти.
Заметив его улыбку, она с подозрением спросила:
— Почему ты смеешься?
Чтобы не раскрывать перед ней своих мыслей, он ответил:
— Христос был к вам безжалостен, а перед ним тем временем горит лампада. С этого и смеюсь…
Беззаботно пожав плечами, она произнесла:
— Пускай знает, что и в моем сердце есть доброта…
Потом взглянула на гостя и сказала уже серьезно:
— Так что? Мне раздеваться? Э-э, ты какой-то странный, необыкновенный!
— Давай поговорим без раздевания, — ответил он весело. — Не бойся, девчонка, заплачу!
— Глупый ты! Я только за работу деньги беру! — воскликнула она. — Я не нищая, которая с протянутой рукой стоит перед церковью…
Ульянов быстро подружился с Грушей.
Он бывал у нее как клиент, регулярно рассчитываясь, и тогда она фамильярно обращалась к нему на «ты» и обращалась с ним достаточно жестоко. Но чаще он приходил как знакомый и сосед. Тогда она угощала его чаем с бубликами, говорила серьезно, сосредоточенно и сконфуженно. Перед его визитом она убирала постель и выносила умывальник в прихожую. Обращаясь к нему, говорила с уважением «Владимир Ильич» и не позволяла себе никакой фамильярности и даже шуток.
Когда на фабрике Злоказовых вспыхнула забастовка, Ульянов написал листовку о тактике рабочих и саботаже, а листовки эти раздавала Груша, у которой на фабрике было много знакомых. Ее арестовали, направили в следственный отдел, морили голодом, требуя рассказать, в какой состоит организации.
Она ничего не сказала и не выдала Владимира.
Ее осудили на два года тюрьмы.
Вскоре Ульянов забыл о ней. Она была для него малюсенькой, едва заметной вехой на пути, устремленном в неизвестность, в которой только он отчетливо видел свою, ничем не замутненную цель.
О девушке ему напомнил, вернувшись из тюрьмы, в которой навещал какого-то односельчанина, брат сторожа.
— Груша передавала вам привет и просила сказать, что ей все равно где сгнить — в больнице или в тюрьме…
Ульянов пожал плечами, как будто говоря:
— Ну и хорошо!
У него не было времени, чтобы забивать голову такими мелочами, осколками жизни.
В этот период он, обложенный словарями и самоучителями, изучал иностранные языки.
Ему ли думать о смешной проститутке, которая зажигала жертвенную лампадку перед святым образом, смотрящим на ложе разврата?
В нем не было и тени сентиментальности. Он не способен был сравнить эту падшую девушку с жертвенной лампадкой. Она была для него щепкой, отлетевшей во время рубки леса жизни.
Ему ли думать о судьбе каждой щепки, когда он думал о дебрях — густой, мрачной, нехоженой пуще?
Глава VII
Хорошее настроение и радостное ощущение свободы не покидало Владимира Ульянова. Ничего не могло убить или хотя бы на время испортить этого настроения. Полученная им весть о смерти сестры Ольги, о переживаемом матерью горе и болезни скользили по нему как сиюминутные, исчезающие без следа тени.
Он чувствовал себя как вождь на поле битвы.
Все было уже детально изучено, обдумано, приготовлено. Со временем враг, окруженный со всех четырех сторон, получит уничтожающий удар. Победа ощущалась настолько выразительно, что от самой мысли о битве какая-то роскошная дрожь пробегала по телу вождя.
Он с нетерпением ждал окончания пребывания в Самаре.
Долгожданный день наконец наступил. Ульянов немедленно уехал в Петербург; месяц назад он подал прошение в университет о допуске к дипломному экзамену.
Ни с кем в столице не поддерживая отношений, он сдал экзамен и записался в адвокатуру.
Читая бумагу, подтверждающую это, он загадочно улыбнулся, вспомнив голубые глаза и златовласую, склонившуюся над столом головку. Мелькнула мысль:
— Елена живет в Петербурге. Можно было бы пойти к ней и сказать, что один мелкий этап мною пройден и остальные тоже пройду, потому что так решил!
Однако, с презрением искривив губы, шепнул:
— Зачем?
Он вернулся в Самару, где поселилась Мария Александровна, и начал адвокатскую карьеру.