В отличие от дорожки, тропинка нервно моталась из стороны в сторону. С трудом сосредоточившись, Вадим всё-таки сообразил, что пересекает кладбище по диагонали…

Тропка круто поднялась. Шаги между могил, лишённых уже привычной глазу железной ограды… Покосившиеся кресты в изголовье чуть намеченных холмиков, которых без тех же крестов и не разглядишь в древесной чаще… Ещё несколько шагов — и Ниро так внезапно оказался рядом, что Вадим едва не налетел на пса.

Тропа сворачивала налево. Пёс сидел перед сплошной ветвистой стеной из густого жёсткого кустарника. Отдышавшись, Вадим прислушался. Тишина. Ни шелеста, ни потрескивания, ни гуда техники, ни лепета ночной птицы — плотная тишина, от которой хочется сглатывать слюну в надежде, что всего лишь заложило уши.

— Я тебя правильно понял: мне нужно прорубаться сюда?

Мог и не спрашивать у Ниро очевидного. Его самого слишком явно тянуло за эти ветви без конца и начала, так тянуло, что он мог определить своё состояние одной фразой: "Мне туда необходимо".

Длинный меч здесь точно не подходил. Пришлось сунуть его назад, за спину, поскольку в ножны набедренного он до конца не входил.

Взмах — и первый удар (с перепугу показалось) прогрохотал на всё безмолвное кладбище, а листья зашелестели так ошарашивающе громко и твёрдо, словно сопровождали падение дерева. Вадим застыл и не шевелился, пока не стих последний потревоженный лист.

— А, всё равно себя обозначили, — пробормотал он, прислушиваясь и резко кидая луч фонарика по обе стороны тропинки.

Кажется, никто не подкрадывался, не прятался за поворотами. Сейчас Вадим доверял больше чутью и слуху Ниро, чем себе.

— Гавкнешь, если что, — попросил Вадим, присев на корточки перед Ниро и собираясь обнять его.

Пёс от ласки уклонился, и Вадим понял его: нашёл хозяин время. Но хозяину до отчаяния надо было прикоснуться к живому, и ладонь он всё-таки положил на холку Ниро.

— Вот теперь всё. Начали.

"Чтобы пробиться через этакую стену, надобно определённое состояние души, — размышлял Вадим. — Что-то вроде ярости. Нет, слишком сильно. И кратко. Ярость слишком долгой не бывает. Тут нужно чувство на смеси упорства и ярости. О! Мрачная остервенелость. Итак, я с мрачной остервенелостью прорубаю себе ход к некоему месту, где меня ждёт Кубок. Может, зря я думаю, что поэзия — моя стезя? Может, я писатель… Наивняк, как выразился бы дня два назад Славка Компанутый — ныне жрец из волхвов Всеслав. Вот открутит тебе башку Шептун-Деструктор, бросит её играючи-то, и куда башка твоя полетит, там и будет стезя твоя… Чего это мне смешно-то как не вовремя? Это я такой уверенный, или у меня истерика? Эй, заткни свою истерику! Я сейчас должен быть мрачным и остервенелым! Вот так! Вот так! Набычил морду, нос вперёд — и!.."

И вывалился на какие-то каменные плиты.

Последний замах оказался слишком сильным. Конечно, Вадим не подозревал, что впереди всего лишь склонённые с двух сторон ветви деревьев да стелющиеся по земле пышные лозы шиповника. Правда и то, что грубые каменные плиты, на которые он едва не упал, не встретив сопротивления удару мечом, под лучом фонарика редко отстояли друг от друга. Некоторые из плит с трудом угадывались под травой, да и тот же вездесущий шиповник ревниво прятал их в зарослях.

Рядом чихнул Ниро. Он выбрался из чащобы вслед за хозяином, и, наверное, сладкий, маслянистый запах шиповниковых роз и заставил его чихнуть.

— Вот именно, — прошептал Вадим и направил свет дальше.

Каменные плиты он угадал, потому что встал на твёрдое. Впереди будто приникла к земле небольшая площадка, видимо из-за тех же плит неровно заросшая пышным кустарником. Кусты росли как-то под уклон: чем дальше, тем ниже. И совсем уж склонялись перед странным нагромождением, похожим на развалины огромного когда-то дома.

— Кажется, нам сюда? — неуверенно спросил Вадим не то самого себя, не то Ниро. Сердце вдруг словно заторопилось куда-то, и он прижал ладонь к груди. — Больно… Ничего себе… Я всё-таки волнуюсь. А казалось, всё нипочём… Ниро, как ты думаешь, твой хозяин не слишком болтлив в последнее время?

Пёс не ответил ни взглядом, ни движением. Он насторожённо смотрел на развалины.

— Будем считать, что моя болтовня — результат постоянного стресса и защитная реакция на неадекватные проявления действительности, — решил Вадим и усмехнулся про себя. — Эк, как загнул умно-то! Ладно, Ниро, хватит разговоров. Шагаем дальше? Шагаем!

И они зашагали. И скоро стало ясно, что каменные плиты опоясывают холм-развалюху, и, несмотря на грубую поверхность, многие неплохо сохранились, чтобы попытаться по ним пройти вокруг странных руин.

41.

И всё так узнаваемо… Ни ночь, скрадывающая точные линии, ни заросли, старательно захватывающие даже намёк на свободную землю, ни сами развалины не помешали "узнать" кладбищенскую часовню.

— А я помню, — нерешительно сказал Вадим. — Я помню это место. Мы просто с другой стороны пришли. Надо обойти, и там будет дверь.