Шрифт:
«Мама, да нет на ней никаких микробов! Кошки – самые чистые звери! Они знаешь как себя вылизывают!..»
Он думал: потом будут котята и он раздарит их всем, кто захочет, – Шурику, Лампионовым, Егорке, Эвке, Сверчку… Он уже заранее обещал…
Не будет котят. И Лиски не будет. Ни-ко-гда…
Ну, кому она помешала? Откуда берутся такие сволочи? Те, которые с виду как люди, но не люди? Те, которым в радость растоптать чужую жизнь… Те, которым нравится рубить живые тополя… Те, которые отбирают ребят у матерей… Те, которые стреляли по толпе в городе Новочеркасске…
Тополь – тоненький очень,Кто срубил – не поймешь.Он лежит на обочине,Как убитый Гаврош…Эта мелодия будто разрезала воздух, и Тенька перестал плакать.
Он посидел здесь еще полчаса, умылся под краном и пошел домой. Шурик осторожно проводил его до подъезда. А Сима остался в Кокпите под щитом.
Дома Тенька взял книжку «Охота на анаконду» и сделал вид, что читает. Мама подошла, молча встала рядом.
– Ма-а… – попросил Тенька. – Только не говори «мы найдем нового котеночка», ладно?
– Ладно… – вздохнула мама.
Вечером она взяла Теньку на вахту, не хотела, чтобы он, задавленный горем, ночевал один. Может, понимала, Теньке будет казаться: вот вошла в комнату Лиска, вот сейчас прыгнет на постель…
На вахте мама сказала:
– Хочешь, ложись со мной…
Но Тенька лег на раскладушке в задней комнате вахтерки. Потому что знал: ночью он будет плакать снова…
Утром Тенька пошел к Витале, чтобы поехать с ним на звериное кладбище. Виталя посреди двора сгонял в кучу сор механической подметалкой. Увидел Теньку, выключил мотор. Распрямился. Какой-то виноватый, будто похудевший даже.
– Тень… тут непонятная история…
– Какая? – без испуга спросил Тенька. Хуже того, что случилось вчера, быть уже не могло.
– Я полез сегодня… туда… Чтобы заранее достать Лиску, положить в коляску… А ее нет…
– Совсем нет? – спросил Тенька безучастным тоном. И лишь потом удивился: – А где она?
– В том-то и дело, что нигде… Я там все закоулки обыскал…
– Кто-то украл?
– Зачем? – грустно сказал Виталя. – Ведь неживая…
– А может… Сима пробрался и унес ее? Потому что скучал?
– Я подумал и про это. Но Симе не поднять пожарный щит. А другого хода в подвал нет. Была дверь, но заделана…
– Виталь, давай слазим, поищем снова?
– Ну… давай. Только бесполезно. Я обыскал все…
– А может быть, ты… – Тенька запнулся. В горле опять был комок.
– Что, Тень?
– Ты, наверно, спрятал ее нарочно и похоронил пораньше. Чтобы я лишний раз не лил слезы…
– Тень, честное слово – нет…
Тенька поднял намокшие глаза:
– Тогда – что?
– Я не знаю. Честно…
– А если… вдруг она упала с приступка и угодила в какую-то щель…
– Да нет там щелей…
– Подожди. Вдруг такая щель появилась на минутку… И забрала в себя Лиску. В какое-то другое пространство? Там же аномальное место…
– Знаешь, Тень, я думал и про такое… Другого объяснения просто нет…
– Нет, – согласился Тенька.
– Ну… и, если так, пусть ей будет там не хуже, чем на Хотовилинском погосте…
– Пусть… – хрипловато согласился Тенька. И чтобы Виталя не подумал, будто он опять готов удариться в слезы, Тенька попросил:
– Можно, я поработаю на метелке?
– Да на здоровье! – обрадовался Виталя.
Тенька умело взялся за рукояти (не первый раз!). Нажал пуск. Метелка барахлила. Проволочные щетки рванулись, выбросили из-под себя щепки и вялую траву, мусор стегнул Теньку по ногам. Тенька с минуту потаскал по земле туда-сюда увесистый механизм. Потом подошел Шурик, с гитарой на плече. Спросил виновато:
– Съездили в Хотовилово?
Тенька опередил Виталю.
– Съездили… – бормотнул он.
– Я хотел с вами, да не пустили. Потому что всю ночь был переполох. У деда сердечный приступ, «Скорую» вызывали…
– Елки-палки… – сказал Виталя. – А сейчас как?
– Полегчало. Спит… А гитара – вот. Она ему пока не нужна…
Виталя поскреб на круглой макушке искрящийся ежик.
– Грустные дела…
Дед-Сергей поправился, но прошло два дня, и случилось новое грустное дело. Кто-то перестрелял всю родню Симы. Остроухую Динку, ее взрослого брата и трех щенков. Похоже, что стреляли из какого-то оружия с глушителем – по крайней мере, никто не слышал выстрелов. Услышали только тоскливый Симин вой. Очень громкий. На пустыре за кочегаркой. Сначала туда поспешили те, кто оказался близко, а затем и другие жильцы ближнего дома. Сима сидел среди валявшихся в траве собачьих тел и выл, по-волчьи вскинув голову к небу. Иногда он вскакивал, толкал мордой одного из мертвых щенков или Динку, вопросительно оглядывался и начинал выть снова.