Шрифт:
Этим «августейшим цезарем» он постоянно потчевал своего юного повелителя. Он знал, что это страшно льстит самолюбию венценосного отрока, фантазия которого при этих словах всегда распалялась.
«Я — могущественный монарх, я — сам цезарь!» — проносилось тогда в голове Петра II.
Так было и на этот раз. Петр Алексеевич гордо выпрямился всей своей еще не сформировавшейся фигурой и, облачаясь в платье, уже весело спросил:
— А чем же ты будешь лечить твоего августейшего цезаря, князь Иван?
— Сначала доброй чаркой мальвазии, а потом — свежим воздухом, государь. Не улыбается ли вам мысль поехать за Преображенское, слегка поохотиться?
— Идет! Идет! — весело произнес император.
Он захлопал в ладоши. Четырнадцать с небольшим лет сказались в «могущественном повелителе всея России». Петр Алексеевич как ребенок, как мальчик радовался предстоящему удовольствию.
Иван Долгорукий пошел отдавать приказания.
Император спешно доканчивал свое «облачение»: поверх охотничьей куртки он надел голубую Андреевскую ленту.
— Ваше величество… не извольте беспокоиться!.. — подобострастно лепетал тучный обер-камердинер государя. — Позвольте мне поправить…
— Не надо! — топнул ногой Петр Алексеевич. — Неужели ты думаешь, что я не сумею сам сделать это?..
Иван Долгорукий, подходя к спальне императора с хрустальным графином, наполненным старым венгерским вином, столкнулся у дверей с Остерманом.
— Не ожидал столь рано видеть вас! — насмешливо проговорил Долгорукий.
— Помилуйте, что за рано, раз вы собираетесь уже завтракать! — ответил Остерман со своей знаменитой тонкой улыбкой, указывая на графин с вином.
Долгорукий покраснел от злости и несвязно произнес:
— Государю что-то нездоровится, он жалуется на лихорадку.
— Немудрено. В такие морозы его величество слишком много времени проводит на открытом воздухе. Его величество встал?
— Да.
— Уж не опять ли сборы на охоту?
— Вы угадали, — насмешливо произнес Долгорукий.
— В таком случае я могу доставить императору маленькое удовольствие.
— Какое?
— Беседу с замечательным знатоком лошадей, собак, охоты.
— Кто он такой? — быстро спросил Долгорукий.
Нотка ревности и страха за то, что может явиться кто-то иной, который, чего доброго, «завладеет» государем, послышалась в голосе Ивана Долгорукого.
А Остерман спокойно ответил:
— Это Бирон, обер-камергер двора ее высочества Анны Ивановны.
— Бирон? Я что-то слыхал… Что же этот лошадник делает при дворе Ивановны? [23] Объезжает ее кобыл?
23
Положение Анны Иоанновны при дворе было столь ничтожно, что ее не только порфироносные особы, но и простые смертные величали просто «Ивановной», разумеется, за глаза.
Остерман не успел ответить, так как из покоев императора послышался еще не сформировавшийся голос Петра Алексеевича:
— Ваня, скоро ты? Что ты там копаешься!
Остерман, имевший право входа без доклада, последовал за Долгоруким.
— А, это вы? — несколько удивленно и с худо скрытым неудовольствием спросил император-отрок. — Что это вам пришла за фантазия столь рано беспокоить себя?
— Зная, ваше величество, сколь вы любите лошадей и собак, я решил испросить ваше разрешение на представление вам замечательного знатока этого дела.
— А-а! — оживленно воскликнул Петр. — В самом деле? Кто он?
Остерман назвал.
— А где он?
— Я захватил его с собой. Он в приемной.
— Отлично! Так ведите его сюда, мы вместе и поедем на охоту! — произнес Петр Алексеевич.
Остерман вышел из опочивальни императора.
Этим моментом воспользовался князь Иван Долгорукий. Он торопливо налил полный кубок вина и, подав его императору, сказал:
— Пейте скорей, ваше величество, пока нет этой старой лисицы!
Петр Алексеевич рассмеялся и жадно, мелкими глотками осушил кубок до дна.
— Ух, хорошо! — переводя дух, воскликнул венценосный отрок. — А то во рту было сухо.
— Теперь и голова пройдет, государь.
— А ты что же? Пей и ты!
Остерман возвратился с Бироном.
— Вот, ваше величество, — сказал он, — имею высокое счастье представить вам обер-камергера двора ее высочества герцогини Анны Иоанновны — Эрнста Бирона.
Бирон отвесил низкий-низкий поклон.