Подойдя к двери, доктор позвал Келси.

— Да, док?

— С этого момента я не хочу, чтобы пришелец находился на солнце больше пары часов утром и вечером.

— Почему? Вы же говорили, что солнце отнимает у него силы.

Баррет кивнул.

— Да, но есть вероятность, что оно убьет его окончательно. Давай будем закрывать люк с двенадцати до четырех и посмотрим, что из этого получится.

— Как скажете. По ночам по-прежнему держать его закрытым?

— Конечно. Завтра пусть закроют люк, скажем, э… в одиннадцать. Хочу следующей ночью провести эксперимент, так что ты и Хенделенд должны быть здесь в семь.

Келси одарил Алекса беглым взглядом.

— Хорошо. Что-нибудь еще?

— Нет. Если кому-то понадоблюсь — я в лаборатории.

Когда дверь за мужчинами закрылась, Алекс вздохнул с облегчением. Насколько он мог прикинуть, было начало одиннадцатого. Значит, оставалось еще два часа, прежде чем закроют люк.

Длинный прерывистый вздох вырвался из груди Алекса. Еще два часа терпеть на своей коже губительные солнечные лучи, слепящие и обжигающие глаза, отбирающие по капле все силы, пока не станет трудно дышать и думать. Он успокаивал себе тем, что это будет длиться лишь пару часов. Он все вынесет. Ради спасения Кары.

Алекс попытался сосредоточиться на возможности побега. Ему необходимо было обдумать, спланировать. Он должен был найти способ вытащить Кару отсюда, пока не стало слишком поздно.

Но попытки сосредоточиться и подумать не увенчались успехом. Кожа буквально горела, кровь в венах бурлила. Бурлила от боли и ярости. Бурлила от острой необходимости поохотиться, уничтожить наконец всех врагов. Ощутить вкус их крови на своем языке.

Вампир…

Алекс повернул голову к стене, взволнованный картиной, которую только что нарисовала в его сознании. Он писал о вампирах многие годы. Может, в некотором роде он выражал свои скрытые желания с помощью своих персонажей, их жизней. Может, мужчины с ЭрАдоны так и не смогли обуздать потребность пить кровь своих врагов.

Сжав кулаки, он посмотрел на люк в надежде отогнать от себя ненависть и злость.

Но боль лишь усилила его ярость. Он поклялся себе, что Баррет за все заплатит. Заплатит за боль и страх Кары. Заплатит за боль Алекса и его унижение, которое он испытывал, будучи привязанным к столу. О да, Баррет поплатится!

— Алекс? Алекс, ты слышишь меня? — Голос Кары, нежный, ласковый и полный беспокойства. Он окатил его словно ушат с холодной водой, уменьшая боль, смягчая гнев.

— Алекс? Прошу ответь, если можешь.

— Я слышу тебя, Кара.

— Ты в порядке?

Он сделал глубокий вдох.

— Да.

— Я сказала Баррету, что солнце губительно для тебя. Он сделал что-нибудь, чтобы уберечь тебя от него, а?

— Пока нет. Завтра…завтра он хочет сделать…какие-то тесты.

— Тесты? Что за тесты?

— Не могу пока объяснить… — Он тяжело вздохнул. Алекс сжимал и разжимал кулаки в безуспешной пытке порвать ремни, стягивающие его запястья и грудь. Он был так слаб, так чертовски слаб!..

— Алекс?

— Сильно…устал…постарайся не переживать за меня…вытащу тебя…отсюда…обещаю…

— Алекс, я люблю тебя.

— Люблю тебя…Люблю тебя, люблю тебя. — Он повторял эти слова снова и снова. Это была последняя его мысль перед тем, как он погрузился в темноту.

Почти в одиннадцать часов следующим утром тяжелая заслонка опустилась на люк, закрывая собой слепящий солнечный свет.

Алекс вздохнул с облегчением и расслабился, как только комната погрузилась в долгожданную темноту. Боль начала утихать практически сразу. Никогда раньше он так долго не находился под прямыми солнечными лучами. Вероятно, понадобятся дни или даже недели, чтобы его тело вновь обрело прежнюю силу.

Закрыв глаза, он сделал глубокий вдох. Может, теперь он в состоянии составить план побега.

Он ощущал рядом возившегося с капельницей Баррета, и пытался представить, что еще, помимо глюкозы и физраствора, вольет в него одержимый доктор.

Прошло уже три дня. Самые долгие три дня в его жизни. За это время Баррет наполнил кровью множество пробирок, взял анализы, обследовал Алекса с ног до головы. Сегодня утром доктор отрезал небольшую полоску кожи с узора на спине Алекса. Боль от надреза скальпелем в столь чувствительном месте была невыносимой, единственным, что удержало Алекса от крика, была мысль о мести, которая непременно свершится, когда Алекс все-таки вырвется на свободу.