Шрифт:
На дорогу неожиданно выбежал немецкий оберст и широко раскинул руки.
— Хайль Гитлер! — крикнул он, когда танк приблизился к нему. — Хайль Гитлер! — завопил он, когда оказался под гусеницами.
Оберст лишился разума. В Сталинграде разума лишились многие. В том числе генерал Ланге. В последнюю минуту, когда русские пришли очищать свою землю, он схватил пулемет и открыл огонь по своим солдатам. Перебил несколько сот, пока патроны у него не кончились.
За колонной Т-34 ехал низкий черный автомобиль. Он непрерывно сигналил, протискиваясь сквозь толпы солдат, заполнявших теперь улицу. Постепенно поравнялся с передним танком. В нем, откинувшись на спинку заднего сиденья, сидели два генерала. Один в мундире защитного цвета. Это был генерал-полковник, русский штабист [114] . Другой, в сером с алыми лацканами, с жезлом в руке. Это был новоиспеченный генерал-фельдмаршал Фридрих Паулюс. Он то и дело бросал взгляд в окошко, невидяще смотрел на оборванных солдат, стоявших вдоль улицы и терпеливо ожидавших своей судьбы. Лагеря военнопленных — или чего похуже. Генерал-фельдмаршал Паулюс улыбнулся замечанию генерал-полковника, и оба рассмеялись. Паулюс ни разу не справился о своих оголодавших войсках; ни разу не упомянул о двухсот восьмидесяти пяти тысячах трупах, рассеянных по степи, или десяти тысячах приказах о казнях, которые сам подписал в течение последних сорока восьми дней Сталинградской битвы. Все это было уже в прошлом. Он спокойно смотрел к окошко на серолицых людей, и страдания их его не трогали. Сражение завершилось, теперь интереса для него они не представляли.
114
В штабах фронтов, участвовавших в Сталинградской битве, самым высоким званием было звание генерал-майора (начальники штабов). — Прим. ред.
Тем временем одного из его генералов поймали за попыткой украсть кусок конины у раненого лейтенанта и избили чуть ли не до смерти. Трое русских офицеров с криками, с бранью выволокли его и бросили в лагерь военнопленных. Не всех генералов могли произвести в фельдмаршалы и везти по улицам Сталинграда в большом черном автомобиле.
В подвале под почерневшими развалинами завода был устроен полевой госпиталь. В одном углу ютилась группа солдат из 44-й мотопехотной. Они глодали то, что доставали из ведра. Ведро принесли из операционной, в нем были ампутированные конечности. За три месяца это была их первая сытная еда.
КАЗНИ
Грузовик въехал в тюремные ворота, и нас окутала громадная туча поднятой ветром пыли. Пыль медленно осела, мы осмотрелись и увидели, куда нас привезли.
Центральная тюрьма Харькова производила впечатление. Мы навидались тюрем и сразу поняли, что это такое! В Харькове все здания были выбелены и еще не покрыты надписями и рисунками. Располагались они в форме звезды, и вся тюрьма походила на городской парк.
Во дворе четвертого блока было время прогулок, и заключенные бегали по кругу, поддерживая руками брюки. Ремней или подтяжек в военной тюрьме не полагалось: начальство жило в постоянном страхе, что какой-нибудь коварный злодей ухитрится повеситься раньше, чем его расстреляют.
Грузовик остановился, мы неохотно выпрыгнули из кузова. Двенадцать человек в боевой форме одежды; двенадцать винтовок и по двадцать пять патронов на каждого… Мы знали, для чего. Всем уже приходилось выполнять эту задачу. Мы были расстрельной командой, приехавшей лишить жизни нескольких бедняг.
— Почему треклятые эсэсовцы не могут сами выполнить свою грязную работу? — проворчал Порта.
— Не могут выносить вида крови, — с серьезным видом объяснил Легионер.
Никто не засмеялся. Нам было не до смеха. Даже Хайде не хотелось быть членом расстрельной команды.
— Интересно, кого на сей раз выведут в расход? — произнес Малыш.
— Кто бы то ни был, очень надеюсь, что они не станут кричать и плакать, — пробормотал я. — Видеть это невыносимо.
— Совершенно верно, — сказал Легионер. — Они должны мужественно идти на смерть, позволять нам с чистой совестью убивать их.
Я недоверчиво поглядел на него. Он усмехнулся.
— Жалеете себя! Когда настанет мой черед умирать, я буду думать о несчастной расстрельной команде…
— Кончай ты, — раздраженно сказал я. — Мы не напрашивались на эту работу…
— Помните ту дамочку, которую пришлось кончать в прошлый раз? — вмешался Малыш. — Телефонистку? Как она кричала и вырывалась…
— Да заткнитесь вы, черт возьми! — напустился Старик на нас. Лоб его покрылся глубокими морщинами. — Нечего скулить, давайте кончать с этой работой!
Нас привели в садик за домом начальника тюрьмы. На двери его так и оставались буквы НКВД и большая красная звезда; однако флаг, трепетавший над нашими головами, был нацистским. Свастика вместе с красной звездой. И то и другое бросало меня в холодный пот.
Посередине ровной площадки сухой земли стоял деревянный столб, недавно вкопанный и покрытый креозотом. К нему крепились кожаные ремни; один для щиколоток, один для бедер, один для рук и плеч. Пока что они висели, ожидая первой жертвы. Предыдущий столб, видимо, был расщеплен пулями. Говорили, что столбы выдерживают примерно четыреста казней, потом их приходится менять.
Нас поджидал майор, он счел нужным произнести вдохновляющую речь.
— Вас специально отобрали для выполнения этой задачи — можно сказать, старательно отобрали. Знаю, не каждому нравится быть членом расстрельной команды, однако нам всем приходится выполнять неприятные обязанности, и мы, будучи солдатами, должны делать это как можно лучше.
— Мы уже выполняли подобные задачи, — негромко произнес Старик.
Майор уставился на него.
— Вот именно! Поэтому и отобрали вас. В определенном смысле это честь.
— Понятно, — сказал Старик.
Майор расправил плечи.
— Когда дойдет до дела, помните, что эти свиньи — дезертиры. Они изменили долгу и заслуживают расстрела. Не жалейте их. Они бежали и бросили своих солдат погибать… Кстати, если кто-то из вас будет стрелять мимо, то поверьте, тоже будет привязан к этому столбу… Цельтесь в сердце и никаких фокусов. Ясно?