– Вы напрасно не верите мне, мисс Маршалл, – Монах пригладил усы. – Меня здесь считают кем-то вроде чародея, волшебника. – Он улыбнулся ей: – Итак, чем я могу вам помочь?

Лорин засмеялась:

– Какая чепуха!

– В самом деле?

Монах наклонил голову, и пустой бокал Лорин исчез. Через мгновение на его месте возник другой, чистый. Она взяла его s руки и подозрительно осмотрела со всех сторон. Еще через мгновение в бокале появился джин. Лорин пригубила напиток:

– Отменный джин, неужели местный?

– В этом напитке я тоже знаю толк, – Монах усмехнулся, – знаете, сколько стран я объездил! И во время каждого визита обязательно посещает винодельческие предприятия. Я уже со счета сбился, сколько пинт, галлонов, литров и всяких там кубических единиц джина я продегустировал.

Лорин снова рассмеялась. Она удивительно легко чувствовала себя в обществе этого добродушного, веселого китайца.

– Должна сознаться, вы оказались совсем не таким, каким я вас себе представляла.

– Да? – Монах сделал серьезное лицо и сердито свел брови на переносице. – Вы ожидали увидеть страшного азиата-ксенофоба, ведь так, верно?

– Именно, – улыбнулась Лорин, – а вы оказались...

– Je ne sais quoi? [25]

– Надо бы вас сфотографировать.

– О нет, нет! – он изобразил на лице страх. – Меня все равно никто не узнает.

Подали обед. Они наслаждались трапезой и обществом друг друга.

Монах покачал головой:

– А между тем, я говорил совершенно серьезно, мисс Маршалл, когда предложил вам свою помощь.

– Я же просила вас называть меня Лорин.

Монах кивнул.

– Я восхищаюсь тем, что вы делаете, Лорин. Я глубоко уважаю преданность своему делу, предельную сосредоточенность на нем – это, так сказать, контролируемый центризм энергии. Так говорят у нас, это чисто китайский феномен.

– Я никак не могу понять: вы снова дразните меня?

– Что касается комплимента, конечно же нет, – Монах аккуратно промокнул губы салфеткой, – в отношении же остального... – Он взмахнул рукой, и Лорин подумала, что сейчас он похож на птичку, примостившуюся на проводе. – Ваша врожденная грациозность в сочетании с бесподобно развитыми мускульной системой и вестибулярным аппаратом напоминает мне наших лучших гимнастов, но то, что делаете вы, весьма отличается от движений, принятых у нас, на Востоке. Я бы сформулировал суть вашего искусства как экспрессию импровизации, или же чувственное прочтение неосязаемых образов. – Он поднял на нее грустные глаза: – Это то, чего мне больше всего не достает, когда я нахожусь на своей официальной должности.

– Вы хотите сказать, что есть и другая, неофициальная? – Лорин была заинтригована.

– Естественно. Мужчина не может довольствоваться исключительно образом жизни чиновника, – он разлил вино по бокалам. – В противном случае душа моя увяла бы и тихо умерла.

– У меня сложилось впечатление, что ваше правительство, ну, скажем, не приветствует отступлений от общепринятых норм.

– В последние годы мое правительство кое-что поняло, – Монах наклонился и взял ее пальцы в свою ладонь. Рука его была сухая и твердая, человеку с такими руками можно доверять, подумала Лорин. – Страна не может существовать и развиваться в вакууме, ею же и порожденном, – продолжал он. – А вакуум возник на волне нашей революции. Понимаете, до недавнего времени наше государство напоминало младенца – своей уязвимостью перед простейшими вещами, через которые человечество прошло на заре существования цивилизации. А уязвимость или, если вам угодно, комплекс неполноценности, породила ксенофобию, и не просто ксенофобию, а панический страх перед иностранцами. Уверен, вы об этом слышали. – Но сегодня, – он снова улыбнулся, – наше мышление претерпевает серьезные изменения, время творит чудеса! Необходимо считаться с реальностью, и теперь на первое место выходит мирное сосуществование со всем остальным миром. Здесь-то и заложено самое серьезное противоречие: правительство обнаружило, что само издало гору законодательных актов, запрещающих какое бы то ни было сотрудничество с иностранцами. Мы почти ничего не знали об окружающем нас мире. Официальная же политика сводилась к следующему: руку дружбы протягивать еще рано, восточное сознание не терпит спешки и суеты. Я оказался одним из немногих, скажем, вольных стрелков, на свой страх и риск налаживающих дружеские контакты, перерастающие затем в прочные деловые связи с западными партнерами.

– Но сегодня Китай – открытая страна и необходимость в ваших услугах отпала.

А девчонка не дура, подумал Монах, и усмехнулся:

– В целом, вы правы, однако мой бизнес приносит государству весьма неплохой доход, отказываться от которого было бы весьма глупо, согласитесь.

– Значит, вы никакой не вольный стрелок. Правительство имеет свою долю от вашей, с позволения сказать, охоты. Вполне капиталистический подход к делу.

Монах откинулся на спинку стула и захохотал:

– Совершенно верно, в самую точку! Мы весьма способные ученики, и учимся у вас очень быстро. Вольный стрелок, видимо, не самое удачное выражение. Неофициальный, так будет точнее, – он слегка сжал ее руку. – Учтите, я сообщил вам почти что государственную тайну. Лорин пожала плечами:

– Мне даже некому ее раскрыть. В Госдепартаменте у меня нет ни одного знакомого, – она пододвинула свой бокал на центр стола. – Еще вина, пожалуйста.

– Жаль, – вздохнул Монах, наполняя бокал Лорин, – что вы не хотите рассказать мне, что вас тревожит.

Лорин удивленно посмотрела на него, раздумывая.

– А почему бы и нет? – сказала она наконец. – Полагаю, свежий взгляд на мою проблему не повредит.

И она рассказала ему о Трейси, о брате Бобби и о том, что произошло между ними. Имен, однако, она не называла.

– Я люблю его, – закончила она, – и не понимаю, зачем приложила столько усилий, чтобы оттолкнуть его от себя.

Монах задумался.

– Вы предпринимаете действия, диаметрально противоположные тому, что чувствуете, – он поглядел на нее печальными глазами.

– Вовсе нет, – возразила Лорин. – В тот момент, когда я поняла, что он несет ответственность за гибель брата, я его возненавидела.

– Вы же только что сказали, что любите его. Чему верить? Что вы его любите или ненавидите?