Вот для чего и был создан фонд. А его Директор держал ответ лишь перед одним человеком, продолжением чьей руки был Фонд, – перед президентом. Сам факт существования Фонда и то, что он сумел выдержать суровое испытание временем, – вот что поражало Луиса Ричтера больше всего; он слишком хорошо знал, что представляет собой его работа и как она выполняется. Все удары Капитолийского холма, все стрелы журналистов принимало на себя ЦРУ. В конце концов, для этого оно и было создано. Фонд же по своей структуре был весьма компактным и потому удобным. Чем меньше людей занято в нем, тем лучше. Насколько Луис Ричтер знал, он был единственным сотрудником Фонда, который пришел «со стороны», а не был выпестован в его штаб-квартире в Вашингтоне, и при этом продолжал оставаться как бы «в стороне». Отчасти это объяснялось его собственным выбором: он хотел жить в Нью-Йорке, отчасти – из исключительно практических соображений. Здание Фонда просто не было приспособлено к необходимой для него аппаратуре, не говоря уже об испытаниях готовой продукции.

И еще ни разу в жизни он не пожалел, что представил Директору Трейси. Жена это, конечно, не одобрила бы и никогда не примирилась бы с его решением. Он был в состоянии понять ее пацифистское видение мира, хоть и не разделял его, считал абсолютно нереалистическим. Но вот она ни за что не простила бы ему столь беспрекословного исполнения всех желаний Трейси.

Может, таков был критерий оценки Луисом Ричтером собственной жизни: из большинства ее эпизодов он предпочитал вспоминать только те, которые были связаны с работой. Это отнюдь не угнетало его, напротив: от таких мыслей становилось тепло и уютно.

Он открыл глаза и потянулся за мылом. В этот момент ему показалось, что краем глаза он уловил какое-то движение. Он повернул голову и через слегка приоткрытую дверь увидел узкий сектор холла, а за ним – гостиную. Там никого не было. Он сел и, чуть наклонив голову, ждал. Ничего. Ни звука. Должно быть, в луч света попал хоровод пылинок.

Он пожал плечами и принялся намыливать руки. Мыло с плеском упало в воду, и ему снова послышался какой-то звук за дверью. Он мог поклясться, что на этот раз он действительно что-то слышал. Ничего подобного в его квартире до сих пор не было. Жил он в старом, построенном на совесть, здании и стены такие толстые, что от соседей не доносилось ни звука.

Звук послышался снова. О Боже, подумал он, в доме кто-то есть! Он очень спокойно огляделся по сторонам. Чем можно воспользоваться для самообороны? Он поглядел на аптечку. Жаль, что я не бреюсь опасным лезвием, мелькнула мысль, все равно с этим электрическим «ремингтоном» столько возни, и никакого толка. Но на полочке стоял баллончик с дезодорантом.

Он тщательно сполоснул руки. Потом встал и осторожно перенес ногу через край ванны. И в этот самый момент – когда нога еще была на весу – в холле погас свет. Он даже не слышал щелчка выключателя, за дверью была только темнота, а в ванной света явно не хватало.

Он замер, прислушиваясь, но в ушах лишь громко пульсировала кровь. Теплая вода уже стекла, и по спине его побежали мурашки. Он поежился. Положение более чем невыгодное, точнее – уязвимое. Эта мысль придала ему решимости. Он сделал широкий шаг, пытаясь дотянуться до аптечки.

Влажные пальцы соскочили с гладкой зеркальной поверхности: он на дюйм не дотянулся до ручки. Он выпрямился и кончиками пальцев потянул за край дверцы. С грохотом пистолетного выстрела дверь в ванную распахнулась.

Трейси стоял совершенно неподвижно и отчетливо слышал многократно усиленные удары своего сердца – сейчас оно было таким огромным, что могло бы вместить в себя весь мир. На пороге между жизнью и смертью это вполне естественно.

– Надо еще придумать, как тебя убить, – произнес голос.

Дуло пистолета 38-го калибра, громадное, словно гаубица, снова прижалось к его пояснице.

– Можно, конечно, быстро и чисто, но сейчас я не в настроении. Ты сумел спуститься, а это значит, что на пятом этаже три трупа. Поэтому на легкую смерть можешь не рассчитывать. Первый выстрел в тазобедренный сустав доставит тебе массу удовольствия, сумеешь почувствовать все прелести жизни, доступные только калекам.

Визгливый кантонский диалект звучал странно, в нем явно было что-то не то. Ладно, пусть этим занимается тело, отвергающее саму мысль о смерти. Это голос врага – прекрасно! Пусть он станет для тебя совершенно невыносимым, вот так.

Он овладел собой и сосредоточился на тоне голоса, что голос говорит – неважно. Это единственная возможность спастись.

Болтуны всего мира одинаковы. Дайте любому из них оружие, например, пистолет, и в голосе его тотчас появятся нотки высокомерия.

Словесный понос. Трейси сталкивался с этим явлением даже в непроходимых джунглях Камбоджи. Непреодолимое желание продлить упоение собственной властью над другим человеческим существом – вот суть этого распространенного заболевания.

– А потом займемся другими суставами: кости, локти, плечи, колени и – да, верно, к тому времени надо будет подумать и о пуле в шейный позвонок, – китаец говорил так, словно все это не имело для него никакого значения. – От этой раны ты умрешь, а, может, и нет. Значит, будешь просто истекать кровью, пока не подохнешь.

Трейси прислушивался и оценивал ситуацию. Он говорит медленно... словно нехотя, спокойно, взвешивая каждое слово. Что может быть опасно: не исключено, что это означает ясное, рациональное мышление и умело подавляемые чувства. А в данный момент Трейси нужен был эмоциональный всплеск противника.