Неуверенно протянув руку, я взял один. Перемычки сегментов плотно закрывали торцы бамбуковых цилиндров. Я качнул в воздухе. Мягкий и весомый шлепок внутри бамбуковой трубки. «Ага».

Секунду подумав, я крепко сжал концы цилиндра и крутнул их в разные стороны. Тихо щёлкнул, лопаясь, цветной ярлычок, и короткий край, выточенный на токарном станке на манер втулки, вышел из основного цилиндра. Я медленно протянул его Эвелин, положил в торопливо подставленную, трогательным ковшичком, на детский манер сложенную ладошку. Развернул плоско свою ладонь, перевернул над нею цилиндр…

С мягким шуршанием скользнув из тёмного жерлица, в ладонь мне ткнулась тугая коричневая сигара. Ударил по комнате резкий, неанглийский, неведомый аромат.

– Что это такое? – одними губами спросила Эвелин.

– Табак…

– Табак?!

– Да. Только не матросский, составленный из «лапши» и обрезков. А скрученный из больших целых листьев. Как правило, из дорогих, лучших сортов. Королевский табак.

– Дорогих? – с удивлением спросила Эвелин.

Я передал ей цилиндр, сигару и негромко ответил:

– Пара таких скруток по стоимости равна добротному пистолету.

И, оставив её удивляться, подошёл ко второму шкафу. Отомкнул замок, отворил тоненько провизжавшую дверцу.

– Пятьдесят! – послышалось восклицание Эвелин.

– Что? – я с готовностью посмотрел на неё.

– На одной полочке их пятьдесят!

Я кивнул:

– В этом шкафу – то же самое!

О, хотя и не очень. На одной из средних полок обнаружилась громоздкая, причудливая шкатулка. Я изъял её, отнёс и поставил на стол.

Массивная, в зигзаг кованая рукоять вращала большую передаточную шестерню, которая в свою очередь вращала малую. И малая, вращаясь в сопоставлении с разницей диаметров стремительно, вращала стальное, с насечками, колесо. А оно скользило по неподвижно закреплённому булыжнику маслянисто-коричневого цвета: кремню. Я взялся и с силой двинул ручку. Колесо взвыло и вынесло из кремня длинный сноп искр. С шипением искры вошли в хлопковый, пробитый в угольной пыли фитиль. Он вспыхнул. И я, взяв у Эвелин сигару, пыхнув пяток раз, раскурил. Повернул кивающий на коротком коромыслице колпачок, который загасил фитиль.

Выпрямился. И, закрыв глаза, набрал полный рот вкуснейшего дыма. Мгновение подержав, открыл глаза и произнёс:

– Пхоффф!

Светло-синий клуб вылетел и рассеялся в столбах солнечного света. Сладкая судорога прошла по лицу. Эвелин, глядя на меня с изумлённой улыбкой, спросила:

– Это действительно так приятно?

Я торжественно развернул и подал ей сигару. Таинственным, заговорщицким тоном сказал:

– Только не вдыхай! Втяни несильно, как молоко сквозь соломинку, почувствуй вкус, и… Дальше ты видела.

С затаённым азартом Эвелин взяла такую невиданную, загадочную, такую заморскую сигару и поднесла к губам. Я с острым, до боли, уколом любви увидел её западающие, напряжённо-втянутые щёки.

Высокий, аристократический абрис скул. Жар румянца на них. Пальцами держат сигару точно как я только что. Дети, делящие друг с другом какой-то не очень-то секретный секрет! Сладость объединения хоть и незамысловатой, но тайной.

– Пхоффф!

И точно так же, на миг ассиметрично изломив губы, сладко вздрогнула.

– Что, милая? Хорошо?

– Это… Волшебно!

И тут в отдалении послышались шаги.

– Каблучки, – сказал я.

– Да, – кивнула Эвелин. – Это Власта.

Мы сделали ещё по два «пхофффа», и наша гостья показалась в дверном проёме.

– Скорее! – мы приглашающее замахали руками и одновременно, прижимая пальцы к губам, объявили охватывающий нас секрет.

– Ч-что? – спросила Власта, подходя и заранее улыбаясь.

– Мы курим сигару.

– Вы курите сигару?!

– Ну да, да, да!

И ещё раз по «пхофффу». Продемонстрировав, передали гостье тугой, быстро нагревшийся свиток заморского табака.

Иноземная красавица, стянув губы и спрятав за ними влажный оскальчик белых, отменно ровных зубов, «как через соломинку молоко», втянула щёки…

– Пхоффф!

– Алле! – воскликнул я, приветственно аплодируя.

– Это что же, табак? – восторженно спросила у Эвелин Власта.

И тут я, коротко поклонившись, быстро пошёл к выходу, поскольку услышал долетевшие от лестницы голоса и шаги. В дверях обернулся, и дамы отправили мне два лучика двух благодарных улыбок, сообщив, что поняли моё безмолвное обещание не допустить в апартамент всех, кто помешал бы их такому неженскому, странному, забавному, невозможному такому занятию.