Неподалеку от дома был лесопарк, и Сергей с Наташкой часто туда ходили. Летом — за цветами, осенью — за листьями для гербария, зимой в гости к синицам и белкам со своим угощением. А как-то под Новый год Сергей утащил дочуру в лес на Новогодний костер на снегу — с обязательной дегустацией печеной в фольге картошки. Домой Наташка пришла чумазая, насквозь пропахшая дымом, но не просто довольная, а восхищенная вылазкой. Людмила сделала вид, что сердится на мужа и дочь из-за испорченной одежды, а в душе пожалела, что не была в лесу вместе с ними.

Все это вспомнилось на мгновенье, промелькнуло в памяти летним теплым днем, а потом суровая реальность вернулась, простучав в висках отчаянным словом «вдова». Люде сделалось плохо, она часто задышала и с тихим стоном опустилась на стул.

Вениамин быстро шел на поправку. Начал вставать и передвигаться по палате. Ему не терпелось поскорее покинуть больницу, и мыслями он устремлялся в будущее: как будет он жить дальше — в чужом теле, под чужим именем, в чужом доме.

Он тосковал, ведь почти каждую ночь снились Людмила и Наташка. Однажды во сне — смех, да и только — видел зятя, угощал его пивом. Подумать только, даже зять-неудачник, чужой, можно сказать, человек, теперь являлся для Сергея частью того любимого, потерянного им мира.

«Кто я? — этот вопрос не раз приходил в голову Лебедянскому. — Если я помню мою прежнюю жизнь и скучаю по ней, значит, я все же больше Сергей, чем Вениамин. У человека не может быть два лица, два имени, две жизни, если, конечно, он не Исаев-Штирлиц. Пора определиться, кем я хочу быть на самом деле. Определиться и начать новую жизнь. Кажется, и фамилия у меня была подходящая — Новожилов. Но прежней жизнью мне уже не жить, это ясно. Стало быть, надо изменить эту жизнь так и настолько, чтобы из одной колеи, в которой буксует мысль Вениамина, ловко и безболезненно перескочить в соседнюю, наезженную Сергеем. Если это получится, я буду, наверное, счастлив. Какие шаги необходимо предпринять в этом направлении? Первым делом, конечно, выписаться».

Так рассуждал Вениамин в течение первых двух недель лечения, и результатом этих рассуждений явилось неожиданное, удивительное открытие: однажды Вениамин заметил, что вся его «благородная седина» бесследно исчезла. Лера, увидев, спросила дерзко и грубо: «Ты что, покрасился? Хочешь казаться моложе?» Но ни одна краска для волос во всем мире не смогла бы лучше справиться с подобной работой. Лебедянский пытался вспомнить и проанализировать свои мысли последних дней. Мог ли он на самом деле хотеть этого, а если мог, то осознанно, или же бессознательно?

— Ты видишь? — говорил он Николаю. — А вчера был седой.

— Радикальный черный цвет, как у Кисы Воробьянинова! — хохмил не менее удивленный Николай.

— К тому же у меня и глаза стали как новые. Раньше без очков никуда, а сейчас я и вблизи, и вдали все вижу одинаково четко. Вчера Кузьмич газету читал, так я, не вставая с кровати, различал самые мелкие буквы. Короче, сам себе удивляюсь.

— Ты лучше объясни, как это у тебя получается?

— А я, думаешь, знаю! Но мне это нравится.

— Чудишь, брунет? — фыркнул вошедший в палату Кузьмич. В руке он держал сетку с одеждой. — А меня вот выписывают. Так что телевизор я забираю, зато не буду больше мешать вашему омоложению. Покеда.

— Кузьмич, оставайся! — ухмыльнулся Николай. — Мы из тебя тоже брюнета сделаем. Домой придешь, а бабка тебя не узнает!

— Нет уж, спасибо. Продолжайте ваши опыты, а я вам не кролик. Желаю здравствовать…

…Вениамин лежал в кровати, разглядывал зеленую муху на потолке и улыбался. Возвращенное зрение расценивалось им действительно как чудо. Хотелось, чтобы чудеса продолжались…

Новое чудо свершилось через два дня. Поутру, лежа в кровати, Вениамин пятерней приглаживал всклокоченные лохмы и вдруг с удивлением нащупал ладонью жесткий ежик волос на темени. Волосы — неизвестно откуда — полезли быстро и густо, черные, и не курчавые, как раньше, а прямые, так что вскоре Вениамина невозможно было узнать.

— Пап, не знаю, как это у тебя получается, но ты молодеешь прямо на глазах! — промямлила потрясенная Лерка, тараща глаза на не менее потрясенного отца. — Не скажу, чтобы я была без ума и от твоих усов, но, должна признать, они тебе идут.

Лебедянский менялся исподволь, незаметно для самого себя, но четко и пунктуально, как по программе. Правда, к сожалению, не только в лучшую сторону. Одновременно с ростом волос стали на удивление быстро портиться зубы. Зато зарубцевался послеоперационный шрам двадцатилетней давности.

Однажды, подойдя к зеркалу, Вениамин не поверил своим глазам. Да и как им было верить, если левый — свой — оставался по-прежнему серым, а правый — чужак — за одну ночь сделался карим. Эта новая перемена в облике Лебедянского больше всего бросалась в глаза окружающим. И в первую очередь ее заметил лечащий врач Долгушин. Он не преминул сообщить о своем открытии профессору Яковлеву. А тот и сам с любопытством экспериментатора наблюдал за метаморфозами Вениамина.