Шрифт:
Они пустили кобыл рысью, стараясь держаться подальше от никогда не пустеющих тротуаров. До Музея природы было далеко – почти через весь город. По дороге они вспомнили, что не обедали, по запаху нашли открытую закусочную, купили, не покидая седел, по огромному мясному пирогу и по бутылке славного эля, на ходу перекусили – отсрочили голодную смерть, говоря словами Хантера, который сейчас молчал.
– Какой день сегодня? – Светлана, отчаявшись сосчитать сама, оглянулась по сторонам. – День недели – какой?
Палатка ответила равнодушным ржанием. Ближайшая соседка, ухватистая бабешка со спутавшимися легкими волосами, приподнялась на локте:
– День тебе, козочка? Праздничка какого ждешь, нет? Праздничек ща будет – с духами, с букетами! – и она, крутнувшись к Светлане тощим задом, задрала подол своего балахона и оглушительно пукнула.
Все опять заржали, только огромная торговка Барба взревела:
– Ты опять, срань!..
Но ее подавили:
– Тихо, Барба, сейчас смешно будет!
Светлану смело на пол, на квадрат четыре на четыре шага, вокруг которого на деревянном помосте валялись, изнемогая от безделья, двадцать женщин, задержанных в зоне особого контроля. Воняло страшно…
– Смотри, котенок когти выпустил!
– А глазки-то, глазки – сверкают!
– Дейзи, повтори залп! Она тут же и сдохнет!
– Дейзи, дай ей в нос, чтоб не нюхала!
– Эй, леди, что ты смотришь – порви ей сраку, и все дела!
– О, Дейзи ща как!..
Дейзи, пердунья, неторопливо спустилась с помоста и так же неторопливо протянула руку, чтобы схватить Светлану за волосы – она уже избила так одну девушку, схватила за волосы и ударила несколько раз о свое огромное тяжелое колено, каменное вздутие на тощей ноге, – но на этот раз ее руки схватили воздух. Светлана, чуть пригнувшись, стояла в полушаге от того места, где была миг назад. Уроки боцмана Завитулько, обучавшего рукопашному бою морских пехотинцев, не забылись. Вам, девкам, это нужнее, говорил он и гонял ее, восьмилетнюю, вместе с матросами. Дейзи снова протянула к ней руки, теперь уже целя в глаза скрюченными пальцами, и Светлана легко поднырнула под эти руки, шагнула вперед и чуть влево, подпрыгнула и в прыжке локтем врезала Дейзи по шее – сразу за ухом. Та рухнула, как мешок с черепками.
– Что ли все? – разочарованно спросил кто-то.
– Убила!.. – прошептал еще кто-то. – Бабы, она ее убила…
– Кто-то хочет тоже? – резким голосом – сталь о камень! – крикнула Светлана. – Давайте – сразу!
– Охранник! – заверещали в углу. – Тут насмерть!.. Насмерть!
Светлана, чувствуя вдруг слабость в коленях, присела рядом с Дейзи, взяла ее запястье. Пульс был.
– Выживет, – сказала она, вставая.
Все почему-то замолкли.
Потом снаружи завозились, развязывая полог. Светлана дождалась, когда в палатку влетит свежий воздух, и только тогда оглянулась. Два солдата и офицер.
– Голицына есть? – спросил офицер лениво.
– Я – Голицына, – сказала Светлана.
– На сортировку, – сказал офицер.
Снаружи ждали другие: пятеро мужчин и женщина. Все были грязные и помятые. Лишь один, невысокий, но крепкий, держался как-то иначе. Будто бы грязь к нему не пристает, подумала Светлана и встряхнулась.
Лагерь для интернированных располагался в лощине, заросшей по краям аралией и дикими абрикосовыми деревьями. Запах их, стекая вниз, смешивался со смрадом людского скопления и доводил до исступления.
Кто-то – Глеб? Боже, как давно это было!.. – рассказывал о цветах пустыни, которые приманивают насекомых подобной чудовищной смесью: «свиной навоз, розовое масло и гнилой лук». Но там – пустыня…
Здесь, обнесенные проволочной изгородью, стояли древние, ветхие, неизвестно из каких глубоких хранилищ извлеченные палатки. Брошенные на землю беленые рейки обозначали пути, по которым можно ходить. Одинаково мерзко несло и от кухни, и от нужника. Побрякивая железным, мерно шли караульщики. Как бы серые тени скользили у их колен… Лишь однажды Светлана слышала лай этих: кто-то пытался бежать.
Все это было предназначено для унижения.
Светлана не понимала сама, что помогло ей продержаться эту неделю. В первый день казалось: конец. И становилось хуже изо дня в день, но одновременно откуда-то приходили силы сопротивляться, и сегодня она знала: можно выдержать и не это. И даже – годами. Если только нужно выдерживать…
В сортировочной палатке, освещенной ацетиленовыми лампами, было гнусно и жарко. К вони немытых, неухоженных тел добавился едкий запах страха. Скученных людей вызывали по одному за брезентовую перегородку, где и происходила непонятная «сортировка», а оттуда уводили каким-то другим путем, потому что никто не возвращался обратно, и спросить, что же там происходит, было не у кого.
Очередь до Светланы дошла за полночь. Из полусотни приведенных – осталось четверо. Двое лежали на заплеванном, неимоверно грязном брезентовом полу. Но Светлана и тот мужчина, с которым ее вместе привели и на которого она обратила внимание, упрямо стояли, переминаясь с ноги на ногу или делая изредка несколько полуприседаний: разговаривать или выполнять нормальные гимнастические упражнения охрана не позволяла. Долго, больше часа, они так и провели – вчетвером. Наконец появился лысоватый лейтенант без фуражки, пальцем поманил Светлану: