Шрифт:
— Отдай, говорю! — настойчиво крикнул Ваня.
— Сказал, не отдам, и не отдам! — пряча за спиной какую-то бумажку, задорно отвечал Володя. — Всем поведаю теперь о твоих вдохновениях… А, вот и Таня! Послушайте, Таня…
— Прошу тебя, перестань! — строго сказал Ваня.
— Врешь: всем расскажу! — отпарировал Володя. — Прихожу я это к нему тихонько, чтобы посмотреть, как наш ученый муж к экзаменам готовится, а он положил историю на подоконник, а на историю свою многодумную головушку и — почивает. А рядом с историей вот эта канальская бумажка лежит… Не угодно ли прослушать?
— Я тебя серьезно прошу: перестань! — строго повторил Ваня. — Как сознательная личность, ты не имеешь права врываться так в чужую душу…
— А ты имеешь право морочить всем голову? Все по твоей значительности думают, что ты — Максим Максимыч Ковалевский, а ты пишешь стихи, как второклассник какой… Слушайте, Таня!
— Погодите, я сяду… — сказала девушка, опускаясь к зеленому столику. — Уж как устала… Ну?
— Прошу тебя… — попытался было протестовать брат.
— Не проси! Ты будешь казнен публично! — сказал студент. — И смотри, брат, не очень напирай: ты мои бицепсы знаешь, милый друг! Ну, слушайте, город и мир!
— Ну пусть… — покорился Ваня. — Ты не меня унижаешь, а себя… И он, отвернувшись в сторону, сел на один из плетеных стульев. Феня умерила ход своей машинки и тоже прислушалась.
— Силенциум! [13] — торжественно проговорил Володя и с небольшими подчеркиваниями начал:
13
Silentium (лат.) — тишина.
Черт бы его совсем взял! Это он весной, когда все живет во все лопатки, так скулит — что же с ним в самом деле по осени будет, хотел бы я знать?
И в песне той мне слышатся рыданья И сказка грустная о счастье дней былых…Это когда ты в приготовительном классе, что ли, был? Да, конечно, жаль, что те славные времена прошли безвозвратно, но что же, брат, поделаешь? Сик транзит глориа мунди… [14]
14
Sic transit gloria mundi (лат.). — Так проходит мирская слава…
А все-таки не верится мне, брат, чтобы ты в самом деле о пеленках стосковался! Чудаки эти пииты, в самделе: у парня завтра усы появятся, а ему манной кашки опять захотелось… — засмеялся он и, подняв значительно палец, продолжал:
И вновь мне хочется души родной участья, И… и… и… —ну, тут все так перечеркнуто, что ничего не разберешь. Значит, пороху у Максима Ковалевского не хватило… Жоли? [15]
— Ну хорошо. Поиздевался, теперь отдай… — сказал Ваня.
— Ни за какие в мире! — воскликнул Володя. — Буду всему городу показывать, в «Русские ведомости» пошлю — чтобы все знали, какой ты… крокодил…
И он залился веселым смехом.
15
Joli? — Неужели? (фр.).
— Ну хорошо… — сказал Ваня и с достоинством удалился в дом.
— Ну зачем вы его так обидели? — заметила Таня.
— Во-первых, мы так ссоримся сорок раз на неделе и ничего… — сказал студент и, понижая голос, продолжал: — А во-вторых, вы, хотя и женщина, но ужасно не проницательна: он, каналья, страшно доволен, что стихи его дошли куда нужно…
— То есть? — с любопытством навострила ушки девушка. Володя выразительно покосился на окно, в котором шила Феня.
— Компренэ? [16]
— Да? — удивилась девушка. — Вот новость! А она премиленькая…
— И весьма…
— Это что еще такое? — возмутилась Таня. — Уже успел разглядеть?
— Да, но… Танек, миленькая, я с мольбой к тебе…
— Ну? — с нежной улыбкой проговорила девушка.
— Миленькая, приходи завтра к обедне к Николе Мокрому! Хорошо? А потом возьмем лодку и поедем кататься — к Княжому монастырю, в Старицу… Милая, Танюрочка моя…
16
Comprene? — Понимаете? (фр.).