— Семь часов… Шоссе разбито.

— Здорово! Что же, на двор?

— Не стоит. Отдохнем часок и назад.

— Вот пустяки! Ночуете…

— Нет. Завтра гонки.

— Ну, идемте, идемте…

Все, весело переговариваясь, пошли к заплетенной какою-то причудливой зеленью террасе. Горничные в белых штучках почтительно принимали от гостей верхнюю одежду и всею фигурой выражали полную готовность расшибиться для них вдребезги.

Анна Егоровна оторвалась на минутку, чтобы внести нужные изменения в обед, Люба пошла полоскаться и душиться в ее комнату, а мужчины приводили себя в порядок у Степана Кузьмича. И скоро все, чистые, душистые, самодовольные, уже сидели вокруг белоснежного стола, на котором благоухала какая-то совершенно необыкновенная окрошка и красовались — несмотря на торжественно предписанную трезвость — разные бутылки с водками и винами. Тут же лежал огромный Мустафа, имевший три золотых медали, и в его умных глазах стояла печаль.

— Ну а мобилизации не боишься? — наливая всем холодной водки, спросил шутя Степан Кузьмич Ваню.

— Нет. Все улажено… — отвечал тот, прожевывая какую-то удивительную рыбку. — Как директор не подлежу.

— Да ведь вы на оборону не работаете?

— Стали работать. Для меня. Материи защитного цвета.

— И вполне безопасно?

— Вполне. Для защиты отечества тяжел.

— Эдак все бы отяжелели!

— Их дело. Пусть устраиваются.

— А на это лето никуда? — спросила Анна Егоровна Любу.

— Нет, хочу прокатиться в Кисловодск… Вот и дядя Вася собирается.

— Ах, старичок, старичок, пора бы тебе и о душе подумать… — пошутил Степан Кузьмич.

— И думаю, и думаю…

— Думаешь ты о девочках…

— А что же? И девчоночек Господь сотворил… — сказал старичок. — Мы с девчоночками живем по-милому, по-хорошему. Жалеют они меня, старичка. Сударушки вы мои, для чего и на свете-то вольном жить, как не для своего собственного удовольствия? Нет, нет, я вот лучше красненького…

— Поедемте и вы… — сказала Люба. — Вот Ваня и отвез бы нас всех на машине прямо до места…

— Ой нет, куда там… — вяло проговорила Анна Егоровна. — Пылища, жарища… Нет, я ни за что!

— Распускаешься ты, вот что я скажу тебе, сестрица… — сказала, смеясь, Люба. — Разве можно жить этой вашей провинциальной коровьей жизнью? Спите, едите, зеваете…

— И я не поеду… — протелеграфировал Ваня. — Предполагается пробег Москва — Томск.

— Смотри, не сломай головы… Мужичишки теперь сердитые, черти… — сказал Степан Кузьмич.

— Нет. Я с графом Пустозерским. Поберегут. У него связи.

И была удивительная лососина, и ростбиф, и цыплята, и спаржа, и всякие вина. Лица раскраснелись, языки развязались, и глаза заблестели. Вдали у реки свистел паровоз. У чугунной решетки торчали любопытные, и у них текли слюнки. А Степан Кузьмич, как только замечал за густыми кустами эти фигуры любопытных, невольно поднимал диапазон выше, громче говорил, громче смеялся и возглашал во всеуслышание:

— А ну, еще шампанчику!

— Ого! — воскликнула Люба, вдруг заметив павлина. — Давно?

— Разве ты его раньше не видала? Давно… Правда, хорош?

— Нет, я не люблю их… — глотая холодный покалывающий огонь вина, отвечала Люба. — У них ужасно неинтеллигентные морды…

И она рассыпалась серебристым смехом.

Павлин взлетел опять на забор, дико вскрикнул и вдруг распустил свой хвост…

— Ого! — сказал кто-то за забором почтительно.

— А ну, еще шампанчику! — сияя, проговорил Степан Кузьмич.

— А не довольно ли тебе, дядя Вася? Смотри, развезет… — пошутила Люба.

— Могущий вместити да вместит, сказано в священном писании, милочка… — кротко отвечал старичок. — Разве ты не читаешь его никогда?

Все засмеялись, даже Ваня, густо налившийся кровью от выпитого вина.

— Эх, надо, что ли, граммофон завести на радостях! — воскликнул Степан Кузьмич. — Давай, дядя Вася, выберем пластинки — ты ходок по этой части…

В окно выставилось огромное серебряное жерло граммофона.

— Это вот все русские оперы… Это итальянские… — говорил Степан Кузьмич, указывая на полки огромного шкапа, набитого пластинками. — Тут вот шансонетка. Это рассказы. Это скрипка…

— Да позволь: сколько же у тебя этого добра? — изумился дядя Вася. — Это поразительно!

— Ну что там… — небрежно сказал Степан Кузьмич. — Каких-нибудь тысячи три пластинок, не больше…

— Ого!