— Какие прогнозы? — спросила Гермиона.

— Я знал, что Синдром опять подложит нам свинью. И вот, пожалуйста! — Коротышка указал на меня.

— Я собаколев, а не свинья.

— Сам вижу. Вы перепугали меня до полусмерти, граф.

— Но вы же закалены в общении с чудовищами. Что вам я? Что во мне страшного?

Чародей выпустил из себя лишний воздух.

— Хоть в этом нелегко признаться, но… я поэтому и бросил заниматься монстрами, что понял, что я… всего-навсего законченный трус!

Выдав нам такое откровение, коротышка зарделся.

Гермиона покачала головой:

— Ну и ну! Кто бы мог подумать!

— Не верится, — сказал я. — Такая легендарная личность, как вы… Неистовый Странник, не больше и не меньше… Как вы определили выше? «Трус»?

— Трус! Да, трус! Если хотите знать, я для того и занялся этим опасным делом — изучением жизни монстров, — чтобы избавиться от своих страхов. Клин клином вышибают, думал я и, оказывается, ошибался.

— Значит, ваш клин не вышибся?

— Нет. Я бросался с головой во все самые глубокие омуты, ползал по самым отвратительным пещерам и норам, где гнездятся твари, в сравнении с которыми шагготы — просто дети малые. Я делал много чего такого, что принято считать подвигами, но всякий раз приходил в ужас и покрывался ледяным потом. Вот-вот, думал я, страх пройдет. Я привыкну. Адаптируюсь и уж следующему чудовищу только рассмеюсь в слюнявую рожу.

— Но не рассмеялись? — спросила Гермиона с неизмеримой жалостью в голосе.

«Вот женщины!» — подумал я (в тысячный раз).

— Вы правы. Ничего подобного я не сделал. Каждый визит к очередному монстру, которого требовалось описать, измерить и все такое, я переживал, как последние минуты своей жизни. Было много случаев, когда я с дикими воплями бежал прочь и боялся даже оглянуться, а потом казнил себя и ел поедом за трусость. Хорошо, что путешествовал я один — никто не видел моего позора. Прошло много-много лет. Ничего не изменилось. Я по-прежнему боялся, и по-прежнему мои ноги превращались в клюквенный кисель при виде какого-нибудь особо зубастого экземпляра…

— Но постойте! — прервала Гермиона. — Почему же вы тогда поселились в таком месте, где встречаются не только людоеды, но и речные драконы? Вы же боитесь их! А они, между прочим, плавают прямо под вашими окнами!

— Я сделал это из чистого упрямства. Или из неосознанного стремления к самоуничтожению. Где-то в глубине души я, возможно, думал: «Ну и пусть меня сожрут драконы, поделом». А что мне терять? Хоть я по недоразумению и сделался легендой, какая мне от этого польза?

Сляден вытер пот со лба. Понимаю, облегчать душу после пятисот лет забвения нелегко. Тут даже просто забудешь, как с людьми разговаривать, не то что вести откровенные беседы с тонким психологическим подтекстом.

— А вы сами себя не боялись, когда болели Чудовищным Синдромом? — спросил я, почесываясь одной из своих задних ног.

— Еще как боялся. В моем доме только одно зеркало, и его я тщательно прятал, пока не вылечился. Нелегкое испытание для труса.

Чародей смотрел на нас, ожидая, что мы что-нибудь скажем. Я пытался придумать утешительные слова, когда Гермиона произнесла металлическим голосом:

— Надеюсь, все это не значит, что вы отказываетесь от участия в экспедиции?

Ну хоть стой, хоть падай. Только что она сочувственно ворковала, жалея коротышку, а сейчас будто зачитывает приговор.

— О нет! Конечно, не отказываюсь. Я понимаю всю ответственность, которая лежит… и все такое…

— Вот именно — «и все такое»! Вы должны идти вместе с нами через все тернии, невзирая ни на какие кисельные ноги, вам ясно? — Да.

Гермиона одарила его взглядом, призванным окончательно скрепить соглашение. Я предпочел воздержаться от комментариев.

— Мы немедленно приступаем к поискам Тристана и Леопольда, — сказала девица, по-хозяйски озирая развалины дворца. — Сляден, ведите нас. А ты, Браул, призови на помощь весь свой новый нюх.

Я сообщил, что уже призываю, хотя понятия не имел, как должен пахнуть Тристан или Леопольд. Когда я был человеком, я их не обнюхивал, ибо не имею такой привычки, и сейчас несколько терялся в догадках.

Для проверки я обследовал носом площадку, на которой мы сделали привал, втянул в себя пыль и пару мелких жучков и чихнул пять раз подряд.

— Браул! — с укоризной воскликнула волшебница.

Я забрызгал ее слюной. Слядену досталось больше, но он перенес это со стоицизмом человека, которому, по всем признакам, терять уже нечего.