Я довольно долго стоял, пытаясь представить, как далеко может зайти эта затянувшаяся шутка. Не предпринял ни малейшей попытки собрать разбросанные коробки. Молчал, словно воды в рот набрал. Постепенно мой взгляд из вопрошающего сделался свирепым. За столом возникла некоторая неловкость. Заводила, возле которого я возвышался немым упреком, наконец сообразил, что происходит что-то неладное. Он повернулся вполоборота, смерил меня взглядом, словно впервые увидел, и произнес, будто отгоняя назойливую муху:

– Ты еще здесь? Не нужны нам твои конфеты. Проваливай отсюда.
– Я промолчал, только осклабился. У меня тряслись руки. Я еле сдерживался, чтобы не вцепиться ему в глотку. В голове не укладывалось, что меня просто-напросто разыграли - даже не меня, а в моем лице белого, потомственного американца, вдобавок еще и художника; чего только я не наприписывал себе в момент уязвленной гордости! Тут мне вспомнилось, как сам я в один прекрасный день в этом самом кафе разыграл гнусную комедию над старым нищим евреем, имея целью исключительно насмешить приятелей. Я мгновенно оценил горькую иронию происходящего. Сейчас на месте беспомощного нищего стоял я. Стоял как мишень. Печальный гвоздь жестокой программы. Знатная получилась забава. Знатная, разумеется, в том случае, если сидишь за столом, а не стоишь на задних лапках, как собачка, выпрашивая объедки. Меня бросало то в жар, то в холод. Я готов был провалиться сквозь землю от стыда и унижения: казалось, еще минута - и я растерзаю негодяя, осмелившегося сыграть со мной такую шутку. Уж лучше сгнить в тюрьме, чем терпеть новые издевательства. Словом, я решил устроить потасовку и так разорвать порочный круг.

К счастью, он, видимо, уловил ход моих мыслей. Вот только не мог решить, как спустить на тормозах это маленькое приключение. До меня донеслось, как он примирительным тоном - произносит:

– В чем дело?
– После этого еще несколько минут я не слышал ничего, кроме собственного голоса. Я истошно орал уже не помню что. Орал как полоумный. Не знаю, чем бы это закончилось, если бы меня не скрутили официанты, дружно бросившиеся ко мне с намерением вытолкать на улицу. Но в этот момент вмешался мой главный обидчик и заставил меня отпустить. Он вскочил и положил руку мне на плечо:

– Извини друг, зря это я. В мыслях не было доводить тебя до крайности. Присядь с нами, ту Он потянулся за бутылкой и налил бокал вина. Кровь еще не успела отхлынуть от моего лица, и я продолжал метать яростные искры из глаз. Руки заметно дрожали. Компания сидела, уставившись на меня одного. Она была похожа на многоглазое гигантское чудище. За другими столиками тоже начали оборачиваться в мою сторону. От руки, лежащей на моем плече, исходило тепло. Мой бывший мучитель нежно уговаривая меня выпить. Я поднял свой бокал и, не глядя, осушил его. Он поспешно наполнил его вновь и осушил собственный.

– За твое здоровье!
– Остальные последовали его примеру.
– Меня зовут Спилберг, - представился он.
– А тебя как величать?
– Я назвался (собственное имя странно отозвалось в ушах), и мы чокнулись. И тут народ как прорвало, все наперебой загалдели, как им, мол, стыдно за свою недостойную выходку.

– Цыпленка хочешь?
– предложила весьма симпатичная молодая особа, сидящая напротив. Она передала мне большое плоское блюдо. Сил на сопротивление у меня не осталось. Подозвали официанта. Не хочу ли я чего-нибудь еще? Кофе, разумеется, и глоток шнапса? Я кивнул. Я до сих пор не вымолвил ни слова, разве что сказал, как меня зовут. (Как здесь оказался Генри Миллер? Эхо отзывалось у меня в мозгу: Генри Миллер… Генри Миллер.)

Из мешанины слов, немилосердно терзающих мой слух, я уловил наконец следующее:

– Как его сюда занесло? Это что, эксперимент? Я уже немного пришел в себя и смог выдавить некоторое подобие улыбки.

– Да, что-то вроде.

Моего недавнего мучителя распирало от желания пообщаться на серьезные темы.

– Чем ты занимаешься? Ну, где вообще работаешь?
– допытывался он.

Я постарался объяснить в двух словах, не вдаваясь в По-дробности.

– Вот, значит, как! Теперь все ясно.
– Оказывается, он с самого начала так и думал. Не может ли он чем-нибудь По-мочь? Он знаком со многими редакторами. Сам когда-то меч-тал стать писателем… Остановить его не представлялось возможным.

Я просидел с ними часа два, выпивая и закусывая и не испытывая ни малейшей неловкости среди своих новоявленных друзей. Каждый купил у меня коробку этих проклятых конфет. Пара энтузиастов даже прошлась по залу и, обнаружив знакомых, сладкими речами ввела в расход и их, что, надо сказать, привело меня в немалое замешательство. Мне воздавали почести, подобавшие разве что писателю номер один во всей Америке. Поражала искренность их симпатии ко мне. Ведь только что я был мишенью для их грубых и жестоких насмешек. За разговором выяснилось, что все они до одного- выходцы из еврейских семей. Все - добропорядочные буржуа, живо увлекающиеся искусством. Похоже, они решили, что я - один из них. Собственно, мне было без разницы. Я впервые столкнулся с американцами, для которых слово «художник» было созвучно слову «волшебник». То, что я оказался и художником, и уличным разносчиком одновременно, только усилило их интерес. Их предки все были торговцами, и если не художниками, то по крайней мере не чужды грамоте. Так что я, как говорится, попал в струю.

Ну попал - и ладно. Я гадал, что бы сказал Ульрих, наткнись он здесь на меня. Или Нед, который до сих пор вкалывал на могучего старца Макфарланда. Мои размышления были прерваны появлением моего приятеля-врача. Тоже еврей, тот специализировался по ушным болезням. Он двигался в нашу сторону. (Я задолжал ему приличную сумму.) Стараясь не попасться ему на глаза, я выскользнул на улицу и вскочил на ходу в первый проходящий автобус. Стоя на подножке, я приветственно помахал приятелю рукой. А через несколько кварталов сошел на какой-то остановке и устало поплелся обратно на свет ярко горящих фонарей. Обратно. Чтобы начать все сначала. Продавать, где придется, леденцы, и почему-то всегда - евреям. Которые относились ко мне с сочувствием и которым было немного стыдно за меня. Странное ощущение испытываешь, ловя на себе сочувственные взгляды тех, чье достоинство веками втаптывалось в грязь. Эта перемена ролей вносила в мою смятенную душу какое-то умиротворение. Я содрогался при мысли о том, что могло бы произойти, имей я неосторожность наткнуться на сборище горластых ирландцев.