Я не мог сказать, была ли эта вспышка насилия спровоцирована или стала лишь миниатюрным отражением противоречий в богатой и терзаемой раздорами церкви, но кишащая толпа, злобные удары и выкрики были не лучшим преддверием Божественной Литургии, которую собирался отслужить верховный понтифик.

Мы приехали прямо из аэропорта. Это было приветствие Треди смелому городу, который он любил. Когда предыдущий папа в последний раз посещал Нью-Йорк, он служил мессу в Нью-Джерси. Хорошо дисциплинированная, почтительная толпа, собравшаяся на стадионе, устроила пикник прямо на багажниках своих автомобилей на парковке, покупала сувениры и радостно выстраивалась в колонны, чтобы приветствовать папу и получить его благословение.

Треди, однако, выбрал «Янки», хорошо понимая, что этот стадион расположен в Бронксе, а Бронкс уже не одно десятилетие считается самым неблагополучным районом Нью-Йорка.

— Мы отслужим мессу на этом стадионе, Пол, — сказал он мне в Риме. — Никому больше эта идея не нравится, но мне она по душе. Для меня Нью-Йорк — это стадион.

Я знал, что бы он ответил, если бы я спросил — почему. Он сказал бы, что, поскольку «Янки» — самое знаменитое бейсбольное поле в мире, ни один фанат бейсбола не захочет слушать мессу на каком-нибудь пригородном футбольном стадионе.

Но поехали мы туда по другой причине. Мы поехали в Бронкс, потому что когда-то это был оживленный зажиточный район, впоследствии невероятно обедневший. Евреи, ирландцы и итальянцы уехали. Район заселили чернокожие и латиноамериканцы. В богатейшем городе на земле Бронкс превратился в гетто «третьего мира», место насилия, деградации и гениев. Большая часть детей Бронкса, широким потоком пройдя через старое здание окружного суда, пополняла тюремные камеры; но был и другой, тонкий ручеек, который пробивался в лучшие школы города и устремлялся к впечатляющим достижениям в науке и искусстве, коммерции и военном деле. Бронкс сопротивлялся. Треди любил такие места.

Примерно за десять минут до запланированного начала мессы насилие приняло угрожающий характер. Я слышал хлопки, удары, вопли. Я не думал о покушении на папу, но хаос и грандиозная давка могли возникнуть в любую минуту.

При входе на стадион каждого обыскивали с головы до ног, но, видимо, недостаточно тщательно. Я видел, как молодые люди с красными крестами на рукавах и жилетах расчищали себе путь в толпе с помощью четырех носилок. Паломники падали в обморок, люди дрались, группа сдерживания напирала. Все это было неотъемлемой составляющей каждой мессы, которую служил папа. Однажды, в старые и недобрые для Чили времена, служили мессу в Сантьяго, и полиция, подавляя беспорядки, начала стрелять гранатами со слезоточивым газом по протестующим возле алтаря марксистам во время освящения папой тела Христова. Глаза Святого поляка слезились, но он даже не поморщился.

Но эта массовая драка, устроенная перед мессой, пугала. Она казалась мне предвестником бури. Добавьте сюда вероятность того, что в толпе дожидался своего часа наемный убийца, подосланный Кабальеро, и меня уже нельзя было назвать счастливым участником богослужения.

Спустя несколько минут подошел Диего Альтамирано, короткое время он ошарашенно смотрел на толпу, а потом тронул меня за руку.

— Его святейшество хочет вас видеть.

Я последовал за ним в зал, похожий на пещеру, под временным алтарем. Официально это была комната для переодевания, хотя в действительности так ее называли только ватиканские статистики. Здесь, за кулисами каждой мессы, которую служит папа, представители духовенства облачаются для религиозной церемонии. Иногда, в лучших из таких комнат, отводилось место для уборной, чтобы иметь возможность сходить в туалет, помыть руки и причесаться. Зал был битком набит высокопоставленными прелатами в облачении или полуодетыми, бродившими взад-вперед, словно актеры в ожидании своего выхода на сцену. Для многих священников и скромных епископов, которые должны были прошествовать за папой и находиться у престола, совместное отправление мессы — возможность, представляющаяся раз в жизни.

У Треди была отдельная комната, отгороженная от остальных красным занавесом. За ним папа отдыхал в удобном кресле, пока вокруг царила суматоха. Он был в мантии, в полном облачении, не считая тяжелой ризы и митры, криво водруженной на шляпной болванке рядом с креслом. Его жезл, символизирующий власть, стоял, прислоненный к стене. Треди был единственным, чей взгляд не был прикован к монитору, закрепленному высоко на стене. Камеры слежения перемещались от одного очага беспорядков к другому. Потасовки сводили на нет усилия молодого священника у алтарного микрофона призвать людей к порядку, а сменившая его призывы популярная религиозная музыка также оказалась малоэффективной. Некоторые аплодировали, но гораздо больше людей продолжало драться.

Возможно, в беспорядках участвовала тысяча человек из почти сотни тысяч; остальные или не знали о происходящем, или пока не обращали внимания. Но в воздухе росло напряжение, заразительное и потенциально смертоносное; оно было способно взорвать целый стадион.

Я знал многих священников из находившихся в комнате под алтарем, кого-то в лицо, кого-то благодаря репутации. Кроме Альтамирано, это были обычные участники событий: Рейлли, ирландец, церемониймейстер, который, больше чем кто-либо, знал о механизме и протоколе любой мессы; Ночилла, говорливый итальянский государственный секретарь с большим брюхом и лисьими глазами; несколько доверенных монсеньоров; вспыльчивый, неуступчивый кардинал-архиепископ Нью-Йорка и еще несколько человек, нервно преклонивших колени, — видимо из местных, членов свиты кардинала.

Треди подмигнул мне, когда я вошел. Взгляды остальных были прикованы к краснолицему штатскому в дорогом костюме, затеявшему словесный поединок с кардиналом.

— Подождите немного. Сейчас отсюда выходить нельзя… Обстановка взрывоопасная. Подкрепление уже в пути…

Он, вероятно, был уполномоченным представителем полиции, ибо Диллон, нью-йоркский полицейский из службы взаимодействия, прибывший с нами из Рима, стоял перед ним, прилежно сохраняя нейтральное выражение лица и уставив взгляд в пол.