Лица…

Почему они смешиваются друг с другом? Почему так пристально смотрят на него из темноты глаза Оленьки и Сергейки? И почему глаза эти смотрят с чужих лиц? Почему смотрят так, словно подбадривают: ну догадайся, ну, пойми же, ну прими, наконец!

Это случилось. Неожиданное и отчетливое понимание озарило сознание, как вспышка молнии. Все стало ясно.

Немногие оставшиеся в живых люди — и есть теперь его новая семья. Должны стать ею, по крайней мере. Вместо той семьи, которой он лишился.

И это правильно. Это естественно. Хотя бы потому, что других людей в этом мире больше может и не оказаться. А когда людей остается так мало, когда их почти не остается совсем, родными друг другу становятся все.

Вот что хотели ему сказать без слов Оленька и Сергейка, заглядывающие через его память в темные окна кабины. Вот что он сам хотел объяснить себе, но все это время никак не мог по-настоящему остаться наедине с собой и до себя докричаться. Вот почему он, не осознавая этого в полной мере, рвался в подметро и стремился спасти тех, о ком раньше не задумывался, кого раньше не знал и кого теперь узнает вряд ли.

Да, именно так! Все сразу встало на свои места. Несколько десятков, может быть — сотен человек, которые, возможно, еще были живы, в этот самый миг стали его семьей. И все погибшие в метро и на поверхности, непостижимым образом слившись с Оленькой и Сергейкой, тоже стали частью этой большой (да нет, не такой уж теперь и большой) семьи.

А впрочем, все ли? Илья задумался. Ведь если все — то и Сапер, и Тютя — тоже.

И ворошиловцы, расстреливавшие беженцев. И те «синие», что стреляли в «красных». И «красные», которые стреляли в «синих». И даже «байбаки», тоже, увы, являющиеся частью рода человеческого.

Что ж, не зря, наверное, говорится: в семье — не без урода. Впрочем, самые уродливые уроды уже мертвы. А уцелевшие члены его только что обретенной семьи… Хотелось, очень хотелось верить, что они еще не изуродованы до конца.

Да, Илья верил в это всем сердцем. Вот только… Только его новая и последняя семья скоро может тоже исчезнуть без следа. Совсем. Навсегда.

Но неужели уже ничего нельзя сделать? Неужели никого больше нельзя спасти? Неужели он совершенно бессилен? Но ведь в кабине комбайна еще есть место! И кто-то из разбежавшихся по пещере разведчиков мог где-то спрятаться и спастись. Это маловероятно, конечно, но ведь мог же…

Так чего же он тогда медлит?!

«Мог! Мог! Мог! — убеждал Илья себя. Он протянул одну руку к панели управления, другую — положил на рычаги. — Кто-то мог выжить!»

Руки слушались неохотно. Страх еще сковывал движения, а какая-то часть рассудка противилась тому, что он задумал, и называла задуманное безрассудством.

Но если он даже не попытается вырвать хоть кого-нибудь из шевелящегося мрака в относительно безопасную кабину комбайна, то будет ли сам достоин занимать место в этом гусеничном убежище?

И еще одно «если». Если бы где-то в пещере сейчас прятались Оленька и Сергейка, если бы имелся хотя бы малейший шанс, что они еще живы, разве стал бы он сомневаться?

Этот довод оказался решающим. Семья есть семья…

Илья сделал то, что раньше делал Метрострой. Он завел машину, в которой укрывался.

Туннелепроходческий комбайн ожил.

Взревел мотором.

Будто огненным мечом, полоснул по густому мраку лучом вспыхнувшей фары-прожектора. Высветил бесцветные влажные тела.

Рубанул буром по обвившимся вокруг него существам, разбрасывая в стороны ошметки плоти, обломки хитина, связки потрохов, холодную кровь и липкую слизь.

«Живность» была повсюду, во всей пещере. Она копошилась на полу, ползала по стенам, свисала с потолка и сталактитов. Но уже миг спустя твари в едином порыве устремились к комбайну. Повалили со всех сторон, сплошной волной. Потекли по полу, заструились со стен, посыпались со сводов.

Переплетенных друг с другом подземных монстров по-прежнему трудно было опознать и хоть как-то идентифицировать. Да Илья и не пытался этого делать. Он смотрел не на тварей. В свете прожектора он высматривал людей. Живых.

Но находил только останки мертвых.

Окровавленный скелет. Еще один. Лохмотья одежды. Автомат в крови. Ружье с погнутым стволом и разбитым прикладом. Раздавленный фонарик…

Илья тронулся с места. Управлять машиной и вправду оказалось не очень трудно. Нужно было только приноровиться к ее габаритам и правильно освещать путь единственной фарой.

Он гнал комбайн по подземному залу, круша сталагнаты и наросты сталагмитов, давя гусеницами панцири и извивающиеся тела, освещая стены и углубления в стенах.