– Маловероятно, детка. Франция вряд ли пошла бы на…

Мадемуазель Феррюс воинственно вскидывает голову:

– Почему вряд ли? Скажите на милость!..

– У тети Мирей культ королевской семьи, – шепчет мосье Феррюс, наклоняясь к снохе, словно доверяя ей тайну.

– Ну, насчет культа ты преувеличиваешь! Но нельзя отрицать, что все они воистину порядочные люди. Я уверена, что граф Парижский правил бы страной не хуже любого современного политикана. Что ни говорите, а он все-таки последняя ветвь…

– Да будь он хоть деревом, что из того? – перебивает Жиль.

– Вероника, вы любите сельдерей? – вдруг спрашивает мадам Феррюс. Ее высказывания, вызванные какими-то смутными ассоциациями, часто бывают неожиданными. – Я подумала, что, может быть, сегодня к ужину… Говорят, это очень полезно.

Вместо ответа Вероника кивает и глядит на свекровь с несколько усталой и натянутой улыбкой.

– Один мальчик на пляже, – говорит Жанина, – уверял меня, что де Голля не переизберут… Его отец – депутат, не знаю, правда, от какого округа, он в оппозиции.

– Не переизберут! Смешно слушать! Они…

– Что-то вы ведете на пляже больно серьезные разговоры, – замечает Жиль. – Я знаю этого мальчика?

– Много они понимают, те, что в оппозиции. Лично я думаю, как тот обозреватель…

– Я хочу знать, с кем ты дружишь?

– …который писал несколько дней назад в «Блокноте».

– Вот еще! Я имею право дружить, с кем захочу, не спрашивая твоего разрешения!

– Дети, не ссорьтесь!

– …Они просто как пауки в банке, словно во времена недоброй памяти Четвертой республики…

– А почему он мне всегда все запрещает? Если бы я его слушалась, я бы жила как монашка.

– Вот видите, Вероника, у нас всегда так, – говорит мадам Феррюс. – Не знаю, будет ли Жиль так же строг к своим детям, как к сестре?

– Зато я буду снисходительной. Для равновесия.

– У нас в классе есть одна девочка из Алжира. Так вот, она рассказала, что ее брат всюду ходит за ней по пятам. Готов запереть ее на замок, чтобы она ни с кем не встречалась. Когда она идет танцевать в Сен-Жермен-де-Пре, он идет вместе с ней и никого к ней не подпускает. Ее зовут Ясмина.

– Вот такие нравы мне по душе, – говорит Жиль. – Эти достойные люди заслуживают независимости. Ей столько же лет, сколько тебе?

– Она даже на год старше.

– В шестнадцать лет приличная девочка не пойдет танцевать в Сен-Жермен-де-Пре.

– Послушай, Жиль, – говорит Вероника. – Ты, оказывается, чудовищный ретроград.

– В этом вопросе я его полностью поддерживаю, – решительно заявляет мадемуазель Феррюс. – В остальном я редко с ним соглашаюсь. Но тут!.. Боже, теперь царит такая распущенность. Это недопустимо.

– О! Ты всегда радуешься, когда угнетают молодых, – говорит Жанина.

По летнему распорядку дня у Феррюсов после завтрака все расходятся по своим комнатам отдыхать.

– Тебе хочется спать?

– Нет. Какие у нас планы на сегодня?

Вероника скинула туфли, закурила сигарету и улеглась на кровать. С одной стороны у нее пепельница, с другой – стопка иллюстрированных журналов.

– Тебе решать, дорогая. Можно погулять вдоль моря после пяти, если ты не очень устала.

– Как вчера?

– Доктор велел побольше ходить.

Когда Жиль остается наедине с женой, у него появляются интонации и жесты, которых не знают за ним его домашние. Он говорит с Вероникой почти материнским тоном, но без сюсюканья. Он полон заботы о ней. Его движения становятся медленными, плавными, словно Вероника очень хрупкая вещь, с которой надо обращаться необычайно бережно.

– И так красиво возвращаться на закате, вспоминаются…

– Знаешь, дорогой, ты мне это уже говорил.

– Ну да? Я уже стал заговариваться. (Он улыбается.)

– Ты мне даже читал эти стихи. В Венеции.

– Спорим, что ты не запомнила ни одной строчки?

– Постой-постой… Помню! «Гиацинтовый, золотой…» Гиацинт – очень красивое слово.

Они улыбаются друг другу. Жиль хочет улечься рядом с ней, но для этого ему надо убрать с постели пачку иллюстрированных журналов. Он кладет журналы на коврик возле кровати, наклоняется и целует Веронику.

– А вообще-то, – говорит он задумчиво, – надо повторять одно и то же.

– Надо? Зачем?

– А затем, что жизнь состоит из вещей, которые повторяются, которые регулярно возникают вновь и в конце концов свиваются в такие… как бы это сказать… жгуты, что ли, связывающие людей. Людей, которые любят друг друга. Мне кажется, то, что называют счастьем, и есть в конечном счете многократный возврат к одному и тому же. Эти вещи знаешь заранее, их ждешь и счастлив оттого, что они повторяются – еще одна нить, связывающая тебя с тем, кого любишь. Это все вещи повседневные, самые обычные: прогулка, закат, стихотворение, шутка, еда какая-нибудь… Ты не согласна?