Я боялся, что она посмотрит на меня так же, как Ману смотрит на Бригиту, когда играет с другими мальчишками, а она проявляет о нем заботу, вгоняя его в краску стыда. Но Лео встретила меня совершенно естественно.

В этот вечер мы не поехали дальше. В отеле «Шеваль блан» в Нидерштайнбахе Лео в первый раз в жизни попробовала устрицы, и они ей не понравились. Зато ей понравилось шампанское, и после второй бутылки мы чувствовали себя как Бонни и Клайд. [24] Если бы аптекарский магазин был еще открыт, мы бы наверняка подъехали к нему и, угрожая оружием, потребовали зубную щетку и бритву для меня. В десять часов я позвонил Бригите. Она заметила, что я навеселе и что говорю ей не всю правду, и обиделась. Мне было все равно, и я был достаточно трезв, чтобы осознать несправедливость этого безразличия. Пользуясь великодушием Бригиты, я наверстывал упущенное в своей борьбе за независимость, которую ни разу даже не начал за все годы нашего брака с ворчливой, вечно недовольной Клархен. Когда я перед дверью комнаты Лео прощался с ней и желал спокойной ночи, она поцеловала меня.

До Локарно мы добирались два дня. Мы петляли, как зайцы, по горным дорогам Вогезов и Юры, переехали с французской стороны на швейцарскую, переночевали в Муртене; по дороге нам попадались такие перевалы, о которых я до того даже не слышал: Глаубенбюленпас, Брюнигпас, Нуфуненпас. В горах уже так потеплело, что мы в обед расстилали на траве одеяло и устраивали пикник.

По дороге Лео говорила обо всем на свете — об учебе, о переводе, о политике, о детях, с которыми возилась в Аморбахе. Ей нравилось упираться ногами в ящик для перчаток, а иногда она даже вывешивала правую ногу за окно. Диапазон музыки, которую она слушала по моему приемнику, был довольно широк — от классики до американских шлягеров, а в Швейцарии он дополнился еще и радиопередачами для работников сельского хозяйства. С девяти до десяти утра читали главы из «Ули-батрака» Готхельфа [25] на местном наречии. Тут мир еще сохранял равновесие, в американских шлягерах он вставал на голову. Мужчины слегка гнусавили, у женщин в голосе слышался металл. Лео насвистывала мелодии вслед за исполнителями. Она с живым интересом рассматривала сельские пейзажи и города, которые мы проезжали. И в первый, и во второй день она после обеда засыпала на сиденье. Молчание, которое время от времени надолго воцарялось в машине, нас совсем не угнетало. Я думал о своем. Иногда что-нибудь спрашивал у Лео.

— А когда ты была в больнице, тебе удалось что-нибудь узнать о том, что произошло в ту ночь и что стало с твоими товарищами?

В порыве солидарности, вызванном общим похмельем, мы в первый день перешли на ты.

— Я много раз пыталась. Ты не представляешь себе, как мне хотелось услышать, что все оказалось ложной тревогой. Но мне никак не удавалось дозвониться до Гизелера и Бертрама, когда бы я ни пробовала, а звонить их друзьям я не решалась.

Я напомнил ей, что по телевидению сообщалось о двух погибших.

— К тому же ищут только вас троих, хотя в акции участвовало пять человек.

— Нас троих? На одной фотографии — я, а вот кто эти двое? — Она раскрыла «Нижнемайнский вестник». — Посмотри повнимательнее вот на эту фотографию! — Она показала на одного из мужчин.

Я съехал на обочину и остановился.

— Он мне напоминает Хельмута. Это не он, но чем-то он мне его напоминает. Ты что-нибудь понимаешь?

Она была права. Было между ними какое-то отдаленное сходство. Или, может, это иллюзия — может, если долго смотреть на фотографию, то любое лицо покажется знакомым? Я вдруг и на второй фотографии заметил какие-то знакомые черты.

Где-то в горах Юры она спросила меня, не может ли быть так, что Вендт погиб в результате какого-нибудь несчастного случая.

— Ты боишься, что его и в самом деле мог убить Хельмут?

— Мне трудно представить себе, что кто-то мог убить Рольфа. Враги? Как это говорится в таких случаях… Я могу поклясться, что у Рольфа не было врагов. Он был слишком осторожным человеком, чтобы конфликтовать с кем бы то ни было. Он был настолько умен, что ему всегда удавалось как-нибудь отвлечь оппонента и избежать острой ситуации. Я пару раз наблюдала это, и в обычной жизни, и в больнице. Значит, ты считаешь, что это не мог быть несчастный случай?

Я покачал головой.

— Его застрелили. Ты не знаешь, откуда Хельмут и Рольф знали друг друга?

— Я была с ними только один раз в «Винном погребе», и там они просто поздоровались друг с другом. Я их не расспрашивала друг о друге. В больнице я рассказала Рольфу о Хельмуте. Рольф был моим лечащим врачом и делал все как положено, вел себя как лечащий врач. То есть не совсем, конечно, но если бы он вел себя иначе, меня бы быстро раскусили.

— Эберляйн говорил о… как же он сказал?.. О «депрессивном налете»… И о том, что внутри ты — «жизнерадостная натура».

— Конечно, я «жизнерадостная натура», и внутри, и снаружи. Когда мне бывает страшно, я заключаю перемирие со своим страхом и живу с ним какое-то время, но раздавить меня я ему уже не позволю.

— Страх перед чем?

— Тебе это, наверное, незнакомо? Не перед чем — просто страх, как, например, жар, или озноб, или тошнота… — Она посмотрела на меня. — Нет, тебе это незнакомо. Мне кажется, Рольф тоже знал этот страх, и не только по своим пациентам и из книг. Он мне очень помог.

— Он был в тебя влюблен?

Она сняла ноги с Торпедо и села прямо.

— Не знаю…

Я не верю женщинам, когда они говорят, что не знают, нравятся ли они мужчине. Хотя Лео сидела рядом со мной в джинсах и мужской клетчатой рубахе, но ее голос, ее аромат… даже в ее нервных движениях, которыми она делала свои самокрутки, я чувствовал женщину. И чтобы она не знала, был ли Вендт в нее влюблен?

Она почувствовала, что я ей не верю.

— Ну хорошо, он был в меня влюблен. Я не хотела себе в этом признаваться, меня мучили угрызения совести. Он так много для меня сделал, ничего за это не получил, да и не ожидал ничего получить, но, конечно, надеялся, что я в него тоже влюблюсь.