Сотрудники дорожной милиции Мустафин и Костенко отлично знали город: карта им в общем-то была и не нужна. В Чернореченске они тоже сориентировались в два счета: какими-то проулками дунули так, что через пять минут очутились близ поворота на мебельные склады. Тут и Алексей сообразил: вон впереди Промышленное шоссе, знакомая улица, столбы и провода трамвайной линии. Въезд на фабрику именно оттуда, а им надо на склад…

– Что за хреномуть?.. – пробормотал Костенко и мигнул дальним светом передней машине.

Та в ответ замигала правым поворотником, и обе «газели» с фургоном аккуратно притерлись к обочине метрах в сорока от двустворчатых ворот.

– Что такое?! – вскричал Костя.

– Да муть какая-то… – вновь неясно выразился сержант.

Он только успел приоткрыть дверцу, как к ней подскочил Мустафин.

– Видал?! – одно слово, а Костенко и слова не потратил, лишь кивнул.

Тут явился Зверев, за ним повылезали остальные, и все объяснилось.

Зоркие очи дэпээсников засекли странное движение за бетонным забором фабрики; собственно, это была складская территория – административный корпус и цеха выходили на шоссе. А тут – задворки. Но именно эти задворки и были нужны…

Мустафин утверждал, что на эстакаде ближайшего склада промелькнула воровски пригнувшаяся человеческая фигура. Костенко тоже увидел что-то смутно мелькнувшее, но был ли то человек…

– Нет, блин, – проворчал Зверев, – крыса!

Сержант дипломатично пожал плечами – начальству, мол, виднее.

– Ладно, – решил командир. – Понаблюдаем.

Это было разумное решение, но оно не понадобилось. Движение теней было замечено под нижним краем ворот, затем раздались звуки – словно кто-то затопотал по скрипучему деревянному полу. Все вскинули оружие на изготовку, взгляды впились в ворота и бетонные плиты обочь ворот…

И тут из-за левой плиты высунулась лохматая голова и задорно, пацанским голосом заорала:

– Эй, красноперые! Ходи сюда, разевай ебало! Накормим до усрачки!

Зверев отреагировал вмиг. Его могучей глотке и большее расстояние было не помеха.

– Это что за говнохлеб там квакает?! – рявкнул он на всю округу.

На миг настала огорошенная тишина, затем тот же мальчишеский голос заныл с блатными перепадами:

– Че?.. Че ты сказал, мент позорный?..

– Что слышал, пидор гнойный! Я таких петухов, как ты, по пять штук на болт сажал, пусть будильниками поработают!..

Тамара прыснула в кулачок:

– Ах, Миша, как это образно!..

Из-за ограды полилась матерная ругань, грязная и бестолковая, в стиле дурной окраинной шпаны:

– …Да ты… да мы… да, блядь, всех вас в лапшу покрошим, а трупаки, блядь, за яйца подвесим!..

Михаил отвечал обидно:

– Ори, ори, страус тухложопый… вонь с помойки… я тебя одним плевком утоплю… как суну промеж глаз, ты и ляжки обдрищешь…

Но вот эти дебаты стали стихать ввиду исчерпания аргументов – эпитеты начали повторяться, накал страстей – спадать… Наконец Михаил решил, что пора переходить ко второму этапу переговоров:

– Эй, пеньки обоссанные, ладно! Колись: кто такие, чего тут делаем?

– Тебе, мент, мой пенек и в рот не полезет!..

– Да нет, я просто вижу – команда серьезная, не хухры-мухры… Ладно, поорали и хватит, давай по-взрослому перетрем, что почем!

Тут в дело чуть было не встрял Пашка, но на него цыкнули, дернули за руку… Заткнулся.

– Так вы кто?! – наседал Зверев.

– Мы-то? Мы – бригада! – донесся гордый ответ. – Пятый лагерь! Слыхал, красноперый?

– Ну, а то! – откликнулся Михаил, а Меркурьев закивал понимающе – он, журналист, отлично знал, что это такое…

…После войны их город, прежде небольшой областной центр, каких десятки, стал дико расти: немного севернее, близ поселка Чернореченска, началось строительство сразу нескольких крупных заводов, нефтехимических и авиационных. Ну, а главной рабочей силой, по обычаю тех времен, стали пленные немцы да японцы… и, конечно, зэки, которых в изобилии свозили со всех ближних и дальних краев нашей огромной страны. И рядом со стройплощадками выросли зоны: ряды бараков, обнесенные заборами с колючей проволокой, караульными вышками, собачьими блокпостами. Не мудрствуя лукаво, эти зоны обозначили по номерам: Первый лагерь, Второй… так до Восьмого. Заводы строились, жизнь шла, пленные постепенно возвращались на родину, эшелоны везли новых з/к, старые освобождались… В разоренной войной стране многим из них ехать было просто некуда, и они оседали здесь же, в Чернореченске, усугубляя показатели милицейских отчетов. Потом грянула как снег на голову бериевская амнистия, потом Двадцатый съезд – и все лагеря ликвидировали, то есть снесли заборы, вышки; бараки же остались. Их разделили на комнатки, и еще несколько лет в них жили как прежние узники, так и вновь подселенные… Наконец снесли и бараки, вместо них построили двух трехэтажные дома, где суждено было десятки лет жить бывшим зэкам, их детям, внукам и прочему нереспектабельному люду. Улицы здесь получили какие-то названия, однако районы теперь уже одного большого города по старинке называли Лагерями – от Первого до Восьмого. Для управления МВД они продолжали оставаться головной болью, из года в год производя новые поколения мелкой гопоты, дающей самый большой процент преступлений – и уж, конечно, не каких-нибудь, там, «ограблений века», а дрянной, бессмысленной «хулиганки»…

В результате не очень долгой перебранки Зверева с «братвой» стал ясен весь расклад.

Банда юной шпаны из Пятого лагеря, когда в городе начался разброд, а вслед за тем неразбериха, неожиданно смекнула, что вот оно, пришло их время! Жить дикой, вольной жизнью, без закона, без страха перед ментами, как воистину разбойники – что может быть лучше!.. И они ухитрились разгромить оружейный магазин на Весенней улице, захватили все ружья и «травматику», которая там была, после чего нагрянули на хладокомбинат – вот он, по соседству с мебельной фабрикой…