— Если эту сцену не уберете, я вам больше помогать не буду! — заявил я тогда директору картины.

В дальнейшем я поручил шефство над съемочной группой капитану Юрию Львовичу Попову.

Потом я видел и «Завтрашние заботы», и «Путь к причалу», но они, точно не скажу почему, мне неприятны. Быть может, это потому, что я в свое время достаточно насмотрелся на перегонные команды и на полуморских люмпенов, весьма колоритных, если их наблюдать со стороны или на киноэкране, но не дай бог с ними работать.

В конце сороковых годов мне пришлось руководить перегоном большой флотилии буксиров, шхун и лихтеров из Архангельска в Дудинку.

Один капитан, например, участник боев под Перекопом, с лицом, рассеченным врангелевской шашкой, предъявил великолепные документы и рекомендации. Был в плену у Франко, совершал плавания на китобойных и парусных шхунах на Дальний Восток. И везде отлично себя зарекомендовал. Правда, принял я его с некоторым опасением и легким недоверием, но назначил на самое лучшее судно. Он вышел в рейс, «забыл» принять бункер, так как все время пил со своим не менее бывалым и опытным старшим механиком. Забыл и морские карты.

Другой морской бродяга, назначенный капитаном шхуны «Полярная», решил выйти из Архангельска под парусами. Мы долго потом вытаскивали его из лабиринта песчаных отмелей в устье Двины. Из плавания он домой так и не возвратился, потому что, прибыв в Дудинку, вскоре умер от многодневного запоя.

Так что героев раннего Конецкого я знал вполне. Но работать с ними не рвался. У них, как у героев горьковского «На дне», все было в прошлом.

Конецкого печатали, и он становился популярным. Но мне по-прежнему были не по душе ни его книги, ни фильмы. Думаю, здесь сказывалось и то, что с юных морских лет я, как и многие мои друзья, был воспитан на традициях Совторгфлота, а идеалы юных лет весьма прочны. Поэтому и воспринималась вся эта полуморская бравада, нигилизм и острословие героев Конецкого безо всякого сочувствия и энтузиазма.

Нет, не подумайте! Мне нравились и юмор, и сарказм, и острая наблюдательность, и выразительность его языка. Все отлично. Но я предпочитал в сотый раз раскрыть на любой странице «Зеркало морей» Джозефа Конрада, нежели книжку Конецкого. Так было.

Поймите, что я отнюдь не собираюсь критиковать автора и его талантливые произведения. Да и права такого не имею. Просто я пытаюсь объяснить причину именно моего к ним отношения.

Прошло много-много лет. Я на своем «Звенигороде» пришел в Росток и ошвартовался под выгрузку апатита. Утром просыпаюсь и вижу, что у нашего левого борта стоит какой-то теплоход. Советский. Что за черт! Почему не спросили моего согласия, не предупредили, наконец? О чем думают портовые чиновники? О чем думает капитан этого теплохода?! Он что — не знаком с морской этикой и не знает, что швартовка к другому судну без согласия и предупреждения недопустима?!

Заходит Вениамин Исаевич Факторович — представитель нашего министерства в ГДР. Я ему говорю:

— Вениамин Исаевич, я не понимаю, почему меня не поставили в известность о предстоящей швартовке этого теплохода? Я хотя бы кранцы заранее вывесил и людей подготовил!

— Как, Георгий Осипович, разве вас не предупредили?

— Нет, никто ничего не говорил, и письменного извещения не было.

— Весьма странно. Тем более, что капитан «Новодружеска» сейчас пишет на вас донос генконсулу за то, что вы ночью отказались принять от них швартовы.

И так далее. Оказалось, что в два часа ночи наш вахтенный помощник услышал крики с мостика швартующегося теплохода:

— Эй, на «Звенигороде», принимайте концы!

Береговых швартовщиков не было. Команда наша спала, и уже не оставалось времени, чтобы поднять людей. Вдвоем с матросом помощник попытался все же принять и завести подаваемые швартовы. Но они были тяжелые, а силенок у этой пары было маловато.

С мостика «Новодружеска» полетели грозные команды и мат. Мои ребята не нашли ничего лучшего, как пульнуть теми же словами и, бросив концы, отойти в сторонку. Создалась пренеприятнейшая ситуация. Получалось так, что «Звенигород» отказывается помочь швартующемуся судну. И никакие объяснения тут не помогут.

Помощнику от меня влетело за то, что поздно увидел подходившее судно и не поднял сразу же меня и старшего помощника. Мы уж как-нибудь разобрались бы в обстановке и такого безобразия, я уверен, не допустили бы.

И вот мы стоим борт о борт: два молчаливых, разгневанных недруга. Ни я к капитану — с объяснениями, ни капитан — ко мне.

Под вечер приходит вахтенный:

— Георгий Осипович, к вам гость! Виктор Викторович Конецкий, дублер с нашего соседа!

Ну, думаю, сейчас начнется. Знаменитый писатель, видите ли, возмущен нашими действиями! Ведь сам капитан не пришел и нашел такой выход! Ничего, милый друг, хоть ты и пишешь генеральному консулу и подсылаешь писателя, а все равно сам виноват во всем. Вот так! И вот мы сидим друг против друга по разные стороны большого письменного стола и молчим.

Я рассматриваю гостя и жду атаки. Но ее не случилось, да, видимо, она и не была запланирована.

— Виктор Викторович, вы, вероятно, по поводу ночного инцидента?

Мы быстро выяснили обстоятельства недоразумения и к этой теме больше не возвращались. Конецкий курил сигарету за сигаретой, а я смотрел на него, и он мне все больше и больше нравился.

Мы тогда были в том возрасте, который называют зрелым. Конецкому, вероятно, лет сорок пять, ну а мне лет на пятнадцать побольше. Хороший возраст! Постепенно разговорились. Перешли в салон. Буфетчица, наша миленькая Людочка, сервировала чай. От чего-либо более существенного Виктор Викторович категорически отказался.