Остался мне непонятен Ваш барабанщик. Может, Вам его порезали? Жаль, это могло быть очень свежо и интересно. Не знаю, на странице 304 Вы это нарочно «Родина! Народ!» или по недосмотру? До 1934 года так невозможно было призывать. Но если Вы нарочно, то это смешно и хорошо, однако надо, чтоб читатель ясно понимал, что здесь у барабанщика наложение.

Не сетуйте на меня за длинное изложение, которое, может быть, Вас не убедило, а может быть, и неверно совсем. Да ведь читал я медленно, помечал, не пропадать же и моей работе?

Благодарю Вас за желание посвятить мне «Алафеева и Синюшкина». Но, во-первых, этого Вам не разрешат, а во-вторых, я не улавливаю своей причастности ни к этому сюжету, ни к этим персонажам. Алафеев из того поколения, которое мне ни понять, ни описать, а вижу — верен, очень! (А вот инженер Некрасов там — никуда не годится, редкая в этой книге ложь.)

Не сердитесь. Всего Вам доброго. Пишите еще более серьезно и задевайте за самое — за самое, бросьте анекдоты. Крепко жму руку.

А. И. Солженицын

21.9.67

Уважаемый Александр Исаевич!

Я было хотел обрушить на Вашу «сухопутность» и «приозерность» всех, начиная никак не ближе Вещего Олега, через Никона и Аввакума, Петра и приморский раскол, славянофилов и западников, народников и марксистов прошлого века и до самого Вашего собственного письма съезду. И все для того, чтобы доказать, что России одинаково нужны сейчас люди, ощущающие ее землей приозерной (со всем тем богатством душевным и духовным, которое в этом слове так уютно живет), и люди, ощущающие ее землей океанской (со всей той грохотностью, самомнением и книжным историзмом, которые неуютно живут в этом слове). Почему-то всю нашу историю люди таких разных ощущений России обязательно доводили себя каждый в свою сторону до фанатизма и рвали друг друга в клочья, и каждый правдами и неправдами хотел перекрестить всех под свой лад. Ныне Россия, хотим мы того или нет, правит миром наравне с одной другой страной. Если время и история завели нас в такую позицию, то для пользы не только нас самих, но и всех народов надо нам воистину научиться собиранию необходимого и хорошего со всех своих честных, порядочных людей.

Когда мое поколение начинало писать в середине пятидесятых годов, все порядочные в нем держались друг за друга и дружили. Ныне все сидят по углам, потому что перессорились из-за своего у каждого ощущения России. Вы знаете, это тяжело и больно, и вредно, и смешно даже, но это так.

В том, что темы морская и авиационная служили красочным амплуа, Вы, ясное дело, правы. Однако то, что в тридцатые годы происходило в Арктике и в воздухе, было не только газетной демонстрацией и иллюстрацией молодого революционного порыва народа, но и действительным поворотом сухопутной центральной России и Сибири через Полюс к открытому географическому пространству всей планеты. Последствия этого поворота переоценить невозможно, хотя, например, Папанин мне представляется авантюрным проходимцем. (А Дежнев другой?) Так рано или поздно серьезные книги обо всем этом писаться будут. А тема морская сейчас во всем мире стремительно разрабатывается в связи с голодом, увеличением населения, нехваткой воды для городов и еще потому, что только слой воды может укрыть человечество от последствий водородной войны. Думаю, что все это покажется Вам слишком специальным, лишенным той обобщительной глубины, которая есть в Ваших произведениях и Вашем письме мне, а может быть, покажется даже вообще не имеющим к Вашему письму отношения. Тогда простите, но это моя тема, я сейчас книгу пишу об этом, а у кого что болит…

Все, что Вы сказали об «Облаках», глубоко точно, и, несмотря на строгость, меня радует и вызывает даже некоторую за себя гордость, ибо Вы к книге отнеслись с той серьезностью, которая есть во всем Вами написанном. И Вы как бы не письмо мне писали, а просто продолжали писать нечто свое, что и будете писать до самой смерти. Такие письма я еще не получал и потому еще раз благодарю Вас.

Барабанщика мне немного порезали, но дело не в нем, а в том, что к середине книги я уже выдохся — не хватило психической выносливости для задуманного романа, не смог лепить больше чужие характеры и пошел вместо всех героев всаживать собственную личность. Вы понимаете, насколько такой путь — гиблый путь. Писатель может быть в жизни и очень яркой личностью, но нельзя ее всаживать в чужие характеры. Или пиши прямо сам о себе, или веди другого человека. Здесь я погорел.

«Алафеева» хотел посвятить потому, что мне эту вещь хвалили как лучшую, да и я сам так думаю. А о том, чтобы думать о причастности содержания вещи тому, кому посвящаешь, я, честно говоря, не думал, т. к. опыт предложения посвящения у меня с Вами был первым.

Надеюсь, работается Вам нормально. Еще раз благодарю Вас за разбор книги. Всего доброго!

Ваш Виктор Конецкий

22 октября 1967 г.

Дорогой Виктор Викторович!

Я приветствую Вас из Новороссийска и благодарю за повесть «Последний раз в Антверпене»?.

Мне наш радист рассказал, что прочитал отрывок в газете и сразу узнал, о ком идет речь, так как такие приметы, как попугай Яшка, седина, сигара, «Ермак» и прочее на это указывают. Я понимаю, что образ собирательный. Но то, что Вы придали ему и мои черты, приятно и лестно. Спасибо.

Думаю, что и штурман Березюк себя узнает. Он сейчас лоцманом в Мурманске.

Мы с «Звенигородом» в строю. В прошлом году побывали в Аргентине. Посетили прекрасные места Росарио, Буэнос-Айрес, Байя-Бланко. Повидали шоколадные воды Параны и Парагвая.

Потом был семнадцатидневный дрейф и ловля акул и золотистой макрели в ожидании причала в Гаване. А затем интересный рейс из Техаса в Ленинград. Впервые в нашей практике проводился опыт по фумигированию зерна в рейсе. На борту была научная экспедиция, в том числе один американец??. Из Ленинграда в Мурманск. После нескольких рейсов на Росток сходили на Кубу и вот сейчас, погрузив сахар, стали в док.