Помпей вернулся в Рим, но даже его присутствие не гарантировало порядка, особенно с наступлением темноты. Практически каждую ночь обитатели мастерской в страхе просыпались, разбуженные звуками драк и вооруженных столкновений. С крыши хорошо были видны пожары, постоянно разгоравшиеся в лабиринте улочек и переулков бедных кварталов. К счастью, нападений на мастерскую больше не случалось, но Брут боялся, что их организаторы заняты более серьезными делами.

Когда вторая неделя осадного положения уже подходила к середине, на рынках заговорили о том, что бандиты Клодия напали на дом оратора Цицерона и пытались сжечь его вместе с хозяином. К счастью, Цицерону удалось спастись, однако никаких обвинений против Клодия не последовало. Это стало еще одним знаком полного бессилия закона. Брут все жарче спорил с Александрией, и девушка наконец согласилась с его доводами: самое разумное в сложившейся ситуации — покинуть на время Рим и переждать смутный период в поместье Цезаря. С наступлением темноты город превращался в поле битвы, и даже мастерская не стоила жизней ее защитников. Однако для бывшей рабыни и этот дом, и горн, и запасы золота и серебра, и инструменты заключали в себе смысл и благополучие жизни, а потому, расставаясь со своим достоянием, Александрия горько плакала.

По просьбе девушки Брут рискнул отправиться к ней домой, чтобы забрать кое-какие необходимые вещи. Вернулся он вместе с матерью Октавиана, Атией. Добрая женщина присоединилась к собравшейся в мастерской компании.

Для Брута дни тянулись мучительно долго; трудно было выбрать подходящее для переезда в поместье время. Будь он один, никаких проблем не возникло бы, так как можно было бы переселиться в казармы легиона Помпея. Но случилось так, что с каждым днем количество подопечных лишь увеличивалось. Сестра Таббика привела в мастерскую, под защиту вооруженных людей, мужа и детей. Здесь же оказались и три маленькие дочери самого мастера. К вооруженным молодым людям присоединились их семьи. В общей сложности в доме собралось двадцать семь человек. Брут с трудом представлял себе, как можно безопасно перевезти такую компанию даже днем. Но вот сенат объявил о введении с наступлением темноты комендантского часа, и Брут понял, что дальше медлить невозможно. Дело в том, что решению сенаторов подчинились лишь добропорядочные и законопослушные граждане. Для бандитов комендантский час был пустым звуком, и в первую же ночь его действия заполыхал пожар на соседней улице. Тьма наполнилась страшными криками и стенаниями, а прекратил их сам жестокий огонь.

На следующее же утро Брут вооружил свой отряд всем, что смог найти Таббик, от кинжалов и ножей до обычных железных прутьев.

— По городу придется идти не меньше часа, и наверняка найдутся люди, которые захотят нас остановить, — начал инструктировать Брут. Центурион прекрасно понимал, что люди смотрят на него, как на спасителя, надежду и опору, а потому старался сохранять уверенность и даже оптимизм. — Что бы ни случилось, останавливаться ни в коем случае нельзя, понимаете? Если вдруг на нас нападут, придется отбиваться изо всех сил, но продолжать движение. Главное — выйти за городские ворота. От них до поместья всего несколько часов пути. Там мы окажемся в безопасности и сможем переждать беспорядки.

Слушатели ловили каждое слово и в ответ на пристальный взгляд командира все дружно кивнули.

Центурион не снимал серебряных доспехов. Правда, сейчас, покрытые грязью и сажей, они выглядели далеко не так впечатляюще, как обычно.

— Через несколько дней, а может, через несколько недель опасность пройдет, поверьте. Мне приходилось видеть и более страшные ситуации.

Брут вспомнил рассказы Юлия о гражданской войне между Марием и Суллой и снова пожалел о том, что друга нет рядом. Конечно, бывали в жизни моменты, когда центурион ненавидел своего командира, но в такую тяжелую минуту его поддержки отчаянно не хватало. Заменить Юлия в подобной ситуации мог, наверное, только Рений.

— Ну что, все готовы? — уточнил Брут. Открыв дверь, он выглянул на улицу, пытаясь оценить обстановку.

На заваленной грязью и мусором мостовой грызлись из-за куска хлеба тощие и одичавшие бездомные псы. В воздухе ощущался запах гари, а на углу с хозяйским видом стояла группа вооруженных людей.

— Все в порядке. Теперь быстро за мной, — скомандовал центурион. Его голос прозвучал напряженно, даже тревожно.

Компания вышла из дома, и Брут заметил, как вооруженные бандиты дружно обернулись. Пробраться незамеченными не удалось. Брут тихо выругался. Одна из малышек расплакалась, и мать взяла ее на руки, на ходу пытаясь успокоить.

— Интересно, пропустят они нас или нет? — едва слышно поинтересовался Таббик.

— Трудно сказать, — ответил Брут, не сводя глаз с бандитов. Их было человек десять — двенадцать. Все выглядели насквозь прокопченными дымом пожаров и покрытыми въевшейся сажей. Красные от бессонной ночи глаза казались дикими и безжалостными. Было совершенно ясно, что пощады от таких людей ждать не приходилось.

И действительно, бандиты вытащили ножи и направились через улицу, наперерез. Брут лихорадочно решал, что предпринять. Потом повернулся к мастеру.

— Таббик, если со мной вдруг что-нибудь случится, не останавливайтесь, идите к воротам. И само поместье, и дорогу к нему Александрия знает не хуже меня. Ее там обязательно примут.

Последние слова Брут доваривал, уже выхватив меч и резко полоснув им по воздуху. Его душил гнев. Как же можно допустить, чтобы честные, трудолюбивые люди в страхе убегали от подонков? Ведь это противоречит всем правилам и законам! За спиной в ужасе плакали дети, и от их слез ярость разгоралась все сильнее.

Брут налетел на негодяев, словно гроза. Одним движением он снес с плеч голову того, кто подвернулся первым, а потом убил еще двоих, настигнув их на бегу. Бандиты, отчаянно крича и моля о пощаде, бросились кто куда. Через несколько мгновений улица опустела. Брут не стал преследовать беглецов, а обернулся к спутникам. Александрия и Таббик быстро уводили всю группу прочь, стараясь, чтобы дети не заметили оставшиеся на дороге трупы.

— Шакалы! — зло выплеснул накопившуюся ненависть Брут. Он подошел к Александрии и заметил, что дети смотрят на него с ужасом. Действительно, некогда блестящие серебром доспехи были залиты кровью. Одна из девочек громко закричала, показывая пальцем на страшного дядю.