— Удивительно!

— Вот именно. Что было дальше, вы знаете. Храм взорвали при Сталине, но то, что планировали поставить на его месте, так и не построили. Вместо «дворца Советов» соорудили плавательный бассейн «Москва», а в начале 1990-х годов его последнего директора, как я слышал, посадили в тюрьму за преступления с золотом.

— Честно говоря, я про это не знал. Кошмар… Бассейн на месте церкви!

— Мы с этим долго жили. У меня даже был абонемент, ну, в смысле, я имел доступ в этот бассейн в детстве, посещал там спортивную секцию. Очень нравилось в нем плавать, особенно зимой. На улице минус двадцать пять, а тебе хорошо. Вода теплая, пар поднимается.

О том, что было раньше на этом самом месте, я тогда не знал. Уже после того, как началась кампания по восстановлению Храма, до многих стал доходить смысл того, что случилось в начале 1930-х годов. Но, как мне кажется, повсюду можно найти скрытые причины необъяснимых, даже ужасающих наше современное общественное мнение явлений.

Пресловутое проклятие послушницы, по-моему, не снято. Посмотрите на новый храм: похоже, сооружение возведено на века, качественно, его вид впечатляет, но многие утверждают, что это не церковь. Или пока не церковь… Говорят, что построили памятник разрушенному Храму, а Храм так и не восстановили.

— Странно. Но почему? Я вчера гулял там. Это просто грандиозно!

— Строительство сопровождалось скандалами, слухами, подковерной борьбой реставраторов за право вести работы. Начинал все некий Алексей Денисов, энтузиаст, реставратор, но, я так понимаю, человек, не считавший необходимым обзаводиться достаточно влиятельными друзьями. А может, просто его друзья оказались слабей. И в итоге победил близкий к московскому мэру очень странный человек по имени Зураб Церетели. Человек-блицкриг. Скульптор-агрессор. Знаете, даже когда кому-то не нужны его работы, он их дарит насильно, и некоторые после не знают, как избавится от них. Заметьте, Церетели этот не фигурки типа японских нэцкэ ваяет, а многометровые статуи из железа… Это по его инициативе, я так думаю, Храм украсили снаружи скульптурными изделиями из бронзы.

— Симпатично смотрятся, помню…

— В России всегда создавали только резные украшения, из белого камня, или, как вот эти горельефы, из мрамора. Разрушенный Храм снаружи так не выглядел. Думаю, эти детали, которые изменили в угоду вкусам или интересам одного влиятельного персонажа или нескольких, и сопровождавшие все это интриги, сослужили дурную службу святой идее возрождения Храма Христа Спасителя…

— Да, Антон, вижу, вы не в восторге от того, что построили на месте разрушенного Храма. Вы очень вдохновенно обо всем говорите.

— Знаете, я рад, что Храм восстановили и что бассейн убрали. И думаю, что теперь, по крайней мере, на нашем веку, новый бассейн там не построят. Уверен, пройдет пятьдесят лет, и про все эти тонкости люди позабудут. В конце концов, в Храме идут службы, и он обязательно оживет, превратится из музея в святое место.

— Как удалось сохранить горельефы? Почему их тоже не взорвали? Вот что странно. Вы не знаете, Антон?

— Не знаю, честно говоря. Думаю, решалось все не на высоком уровне. Кто-то с кем-то договорился, да и вывез это сокровище из «зоны уничтожения». В советской бесхозяйственности были свои плюсы. К тому же, сохранилась фотография развалин храма, на которой ясно видна скульптура Сергия Радонежского, чудесным образом не пострадавшая от взрыва.

— Я не понимаю, как такое можно было уничтожать. Посмотрите, это же подлинные произведения искусства! В путеводителе особенно рекомендуется обратить внимание на несколько горельефов, в том числе, вот на этот.

Ральф указал в сторону мраморной композиции, изображающей встречу Давида, победившего Голиафа. Высеченные из белого мрамора фигуры были в прекрасном состоянии. Хорошо читались детали одежды античных героев и даже эмоции, которые выражали лица изображенных на горельефе людей.

— А меня всегда восхищал тот, что слева, где Сергий благословляет Дмитрия Донского, русского князя, пришедшего к нему с воеводами и монахами-воинами перед походом против татар, — заметил Антон. — Посмотрите на фигуру, на лицо одного из монахов. Это, согласно надписи, Ослябя, историческая личность. В этом горельефе читается сила и еще правое дело. Впрочем, кто знает, как все было на самом деле?

— Да, — отозвался Ральф, — никто не знает, как было на самом деле.

Он еще постоял в нерешительности возле горельефов, и, как видно, стал терять к ним интерес. Еще Антону показалось, что немцу надоели его исторические проповеди. Антон имел планы пообщаться с Ральфом на профессиональные темы, то есть о радио, но видя, что этот человек ни с того ни с сего замкнулся, решил, что пора, как говорится, и честь знать.

— Ральф, извините, мне, пожалуй, надо ехать. Спасибо за то, что дали возможность освежить в памяти мои скромные познания в отечественной истории.

— Вам спасибо, Антон. Вы мне очень помогли. Я еще погуляю тут немного… Хотя, впрочем… Знаете, я тоже пойду. Меня тяготит долгое нахождение на территории некрополей.

— Хорошо, тогда пошли, тем более, уже около пяти, и скоро нас отсюда и так прогонят.

Они стали подниматься по дорожке, ведущей к площади перед Большим собором. Слева были надгробия, а справа небольшая ограда и за ней зарастающий травой пустырь.

— Странно, что никто не ухаживает за этой частью территории. — Ральф замедлил шаг, внимательно разглядывая заброшенную половину Донского монастыря.