А племяннице нравится этот сад, она бы в нем ничего не трогала. Но у нее без статуса никто спрашивать не станет. Только и разрешают, что вишни с деревьев рвать. Наестся племянница вишен по самую завязку, а потом носится по саду, как угорелая, сгоняет вес. Может, от этого изобилия у нее появляется ностальгия. Все-таки «Ревизор» не такая уж никудышная пьеса, есть и у нее свои достоинства. По крайней мере, никого не убили, не зарезали, как в каком-нибудь «Короле Лире».

Пишет племянница письма на родину, интересуется, как там и что. Особенно про Бобчинского спрашивает. Ей, когда она здесь жила, нравился Добчинский, но она забыла, перепутала и теперь спрашивает про Бобчинского. А почтмейстер, по своему обыкновению, все письма немножко распечатывает и прочитывает. А потом распускает слух, будто жена Бобчинского в Добчинского влюблена, хотя ни про какую жену в письмах племянницы не говорится.

Сказано — комедия. А еще Ивана Лазаревича Растаковским назвали. Дескать, у них все таковские, а он один растаковский. Да если к ним как следует приглядеться, они тут все не только растаковские, а распротаковские. И комедия эта распротаковская, распроэтаковская, хотя и к ней, конечно, можно привыкнуть.

Был тут один автор, написал пародию на эту комедию. А в какой комедии это любят? Убрали этого автора, куда-то выслали, вычеркнули из действующих лиц. Но пародия где-то осталась, пародии не горят. На все эти комедии пародии не горят. Придет время, извлекут на свет пародию на комедию, вот когда можно будет по-настоящему посмеяться!

Мир литературы не меньше заселен, чем мир действительности, и в нем те же проблемы. Кому-то выпадает всю жизнь прозябать в графоманской писанине, а другой без всяких на то заслуг пролезет в гениальное творение и примется наводить в нем свои порядки. Какой-нибудь Рошфор, негодяй из негодяев, обоснуется в «Трех мушкетерах», да не на задворках, а поближе к главным действующим лицам, пытаясь их вытеснить и занять в романе магистральное положение. Или Плюшкин, оборванец и крохобор. До самих «Мертвых душ» добрался. Ему бы благодарить судьбу, что попал в классическое произведение, а он недоволен. И будет он брюзжать, жаловаться на несовершенства великого сочинения, и будет требовать более справедливого расположения глав, перераспределения метафор, сравнений и эпитетов. А то и коренной реформы сюжета — вот даже до чего может дойти.

Как-то Шиманский совершенно случайно встретил дедушку Ваньки Жукова. Тот клял на чем свет автора знаменитого рассказа. Ведь мог же, мог подсказать ребенку правильный адрес — не подсказал. Только усмехался в душе, когда бедный Ванька писал на конверте: «На деревню дедушке». А ведь он, автор, человек грамотный, он знал, что по этому адресу письмо не дойдет. Вот такие у нас авторы, а еще Чеховы называются.

Но они хоть талантливые писатели, пишут великие произведения. Однако и в бездарных далеко не все так благополучно, как видится на первый взгляд. Серятина ведет извечную борьбу за статус шедевра. Она интригует обращается во все инстанции, требуя для своих дубовых персонажей нарицательного употребления, а для бессмысленных и безграмотных фраз — популярности крылатых выражений. Она любит себя, убогую. Восхищается собой смехотворной.

Чем бездарней произведение, тем больше в нем патриотов. Родная мура принимается на ура, потому что это своя мура, своя белиберда, своя ахинея. Как поется в народной песне, полюбил Чепух Балбесу, а она: «Иди ты к бесу! Не хочу с тобою быть, буду Родину любить!»

В таких условиях и сам становишься белибердом, ахинеем, несуразом в лучшем случае. Разницы между ними никакой, они отличаются лишь занимаемым положением. Кто-то главный герой, кто-то второстепенный, кто-то эпизодический, но все герои. Совершенно неизвестно, за что. Потому что все они патриоты, каждый верен своему произведению и ни на какое другое произведение его не променяет. Пусть это графомания, пусть бред сивой кобылы, но своей кобылы, а не чужой.

Однажды Шиманский попал в такую бредятину. Она была огорожена высоким забором, который мог бы показаться Китайской стеной, если б забористые слова были написаны по-китайски. Для не сведущих в подобных словах следует пояснить, что забористый — это написанный на заборе («Словарь забористых выражений»).

У центральных ворот стоял грозный белиберд с алебардой.

— Ты в своем уме? — почему-то поинтересовался он у Шиманского.

— В своем, — ответил тот, еще не зная, что свой ум — понятие относительное. Любая наука — это наука жить чужим умом.

— Тогда проваливай, — сказал белиберд, взмахнув алебардой.

Шиманский еле успел отскочить. И услышал за спиной смех, скорей добродушный, чем язвительный.

Владелец смеха вел подзаборную жизнь с внешней стороны забора и даже не думал проходить внутрь, потому что, как он объяснил Шиманскому, он не какой-нибудь проходимец, он скорей доходяга, из тех, что до забора доходят и здесь останавливаются. Потому что в жизни главное вовремя остановиться.

Владелец смеха объяснил Шиманскому, что жители этого Зазаборья все не в своем уме, потому что индивидуальная умственная деятельность у них запрещена, даже самые выдающиеся умы давно национализированы. И жители Зазаборья все в одном уме, который спускается им откуда-то сверху, а откуда — в точности не знает никто. И даже если их собственный ум по сравнению со спускаемым — все равно, что слон по сравнению с козявкой, они будут мыслить этим, козявочным, и старательно приседать, пригибаться, ползти на брюхе, чтоб никто чего доброго не подумал, будто они в своем уме.

Шиманскому это было непонятно. Может, потому, что он был недописанный.

Дописанный человек сказал: Ум дан человеку, чтоб скрывать свои мысли. Свои собственные скрывать, а наружу выставлять только общественные, государственные. Потому что хоть человек и в своем уме, но живет-то он не в уме, а в обществе, в государстве.

— А от кого ты без ума? — не без подвоха спросил владелец смеха, внутренне хихикая и скаля зубы, в предчувствии, как будет сейчас хохотать.

Шиманский ответил, что он без ума от Лизочки, от Луизочки, а также от Ларисочки. А еще от Алисочки и Анфисочки (эти у него были в запасе, вроде как на скамейке запасных игроков).