Они тет-а-тет, а он тут как тут. Непрофессиональные показания. Надо бы свидетелей где-то готовить, обучать. Выдавать им соответствующие дипломы, удостоверения, открывающие доступ не только в государственные учреждения, но и в частные квартиры. Вы приходите и говорите: — Я свидетель, вот мое удостоверение. Посижу тут у вас на всякий случай, вдруг придется давать показания.

Конечно, жильцы квартиры будут недовольны. Все-таки посторонний человек, хотя и с удостоверением. Но вы им объясните, что вы в самом деле профессионал и в совершенстве овладели этой профессией. Кстати, овладеть профессией — совсем не то, что, к примеру, овладеть женщиной. Женщиной раз-два и овладел, а профессией нужно овладевать долго.

Разговор о женщине, конечно, вызовет вопрос, а как же им быть с личной жизнью? Неужели и личную жизнь придется совершать при свидетелях?

На это вы ответите, что женщина в семье — большая удача для следствия, в инструкции так и записано: ищите женщину

Конечно, всех свидетелей не обучишь, не снабдишь удостоверениями. Их в стране слишком много, практически все население. Все, что в стране происходит, происходит как правило при свидетелях, хотя показаний от них не всегда можно добиться. Тем более по особо важным делам. Свидетели по особо важным делам дают показания на расстоянии, удалившись от события во времени или пространстве. Так свидетельствовал против римского императора Домициана великий сатирик Ювенал, так свидетельствовал Курбский против Грозного, так свидетельствовали против Сталина вся наша история и литература.

Каждый человек — свидетель по особо важным делам, но он может прожить всю жизнь и так и не догадаться об этом. И лишь когда суд окончен и оглашен приговор, он прибегает в зал суда и начинает в срочном порядке давать показания.

Граждане судьи! Он лично присутствовал в этой стране, он жил в этом доме, на этой улице, которая уводила так далеко, что по ней невозможно было вернуться. Многие ушли по этой улице. Он сам ходил по ней на работу, — правда, он возвращался, но ведь мог не вернуться в любой момент. Граждане судьи, он мог не вернуться в любой момент, но он возвращался, упорно возвращался, потому что кто-то же должен был сегодня давать показания.

Он помнит как сейчас: ему не спалось, и он встал, чтобы принять снотворное. И вдруг увидел… вернее, услышал… Граждане судьи!

Но судей нет. Суд навсегда удалился на совещание. По той же улице удалился, по которой уходили те, кому он вынес приговор. Неправильный, несправедливый приговор, потому что на этом суде не было свидетелей защиты, а были только свидетели обвинения.

Сегодня обвиняет защита, которая молчала тогда. Обвиняют свидетели по особо важным делам. По вчерашним делам. По позавчерашним делам.

А по сегодняшним опять не дозовешься свидетелей.

Пенсионеры союзного значения отдыхают крупно, на весь Союз, а иногда и на всю Европу, включая Америку. Им доступна любая география, порой даже больше, чем отечественная грамматика, которая так и осталась для них заморской страной.

Василий Карпович с удовольствием отдохнул бы на весь Союз, но он был пенсионер очень маленького, квартирного значения, поэтому отдых его протекал скромно и незаметно, в пределах квартиры.

Смотрел телевизор. Книжки читал. Особенно ему нравилось читать, как людям бывает плохо, — тут получалось, что ему в его жизни было довольно-таки хорошо.

Перед тем, как раскрыть такую книгу, он заваривал чай, выставлял на стол все, что имелось в доме вкусненького, располагался поудобней и — начинал читать. Когда небезызвестный Иван Денисович, лежа на тюремных нарах, прислушивался, как несъедобная корочка движется по пищеводу, Василий Карпович отхватывал от буханки приличный ломоть, густо намазывал его маслом, сверху водружал порядочный пласт колбасы и составлял компанию Ивану Денисовичу.

Ужин проходил в молчании. Иван Денисович сотрапезника не замечал, а Василию Карповичу с набитым ртом говорить было несподручно, да и не о чем. Все, о чем можно было сказать, было уже написано в книжке.

Потом он вставал и начинал прохаживаться по комнате, демонстративно выходя в коридор (Иван Денисович был лишен этой возможности). Так Василий Карпович полнее ощущал дарованную государством свободу. Не дарованную, конечно, а данную во временное пользование: пользуйся, пока не отобрали.

Вот кажется: жизнь неинтересная, а что может быть интересней свободы? Или, допустим, безопасности? Василий Карпович не раз пытался ответить на вопрос: что в жизни важней: свобода или безопасность? Он читал книги о войне и радовался своей безопасности, и наслаждался ею, как свободой. Да, пожалуй, безопасность важнее свободы, недаром в стране существует комитет государственной безопасности, а комитета свободы нет. Государству свобода не нужна, она только подрывает его безопасность.

Так он размышлял, ужиная в компании Ивана Денисовича: Иван Денисович у себя на нарах, а он у себя на диванчике. И вдруг с соседних нар протянулась рука и донесся шепот: