Утро было сырым. Солнце разгоняло мрак и влагу, и над улицами поднимался пар. Если взглянуть сквозь путаные нити кабелей и телефонных проводов, тянущихся вдоль улиц и опускающихся до уровня глаз там, где Сэквиллская, очертя голову, вливается в Мистик, можно увидеть баржу и высокие краны, будто бы выклевывающие из нее груз. В вышине, над домом матери Дуга, носились чайки — они кружились и падали вниз, норовя нагадить на крышу.

Когда у отца впервые отняли этот дом, Дуг так разозлился, что много лет не появлялся тут, и вообще — обходил стороной Сэквиллскую улицу. В тогдашней жизни — жизни запойного алкоголика — он вряд ли мог найти утешение: Дуг мучился детскими воспоминаниями и ассоциациями, а вовсе не подпитывался ими. Но когда Дуг мотал срок в тюрьме «Норфолк» под Бостоном, все его мысли о доме и о Городе крутились вокруг дома мамы. Он вспоминал не Памятник, не Жемчужную улицу и даже не каток. И, выйдя на свободу, Дуг первым делом пошел к этому дому. Город олицетворял мать. Город вырастил его. Этот дом Дуг считал ее лицом, ее глазами, что присматривали за ним. А улицы — руками, которые обнимали сына.

Во времена беспробудного пьянства импульсивные поступки были для Дуга в порядке вещей. И никогда до добра не доводили. Заканчивалось тем, что он причинял людям боль. Да и как еще это могло закончиться?

Жизнь как лотерея. В последние три года Дуг положил много сил, чтобы стереть из сознания принцип «все или ничего», перестать гоняться за большим кушем. Это качество тоже досталось ему по наследству от Города, как цвет глаз или черты лица. Мечта азартного игрока, что в один прекрасный день он получит настоящий выигрыш, который навсегда изменит его жизнь.

Он и остальным твердил по поводу банков: не будьте жадными. Не перегибайте палку. Не переоценивайте свои силы. «Вошли, бабки взяли, ушли». Теперь ему самому нужно было прислушаться к этому совету.

Ему вспомнился Джем, стоящий за спиной Клэр в пиццерии. А подсознание подкинуло еще одну картинку: они же в банковском хранилище на площади Кенмор, будто бы пара, ожидающая лифт. Сердце у Дуга сжалось. И опасность, которую он внес в ее жизнь, да и в свою, стала отчетливее. Прекратить всякое общение — и тогда Джем не будет доставать ее, а ФБР — его. И хватит уже мечтать о том, как он исцелит Клэр Кизи или чудесным образом освободится сам. Лучшее, что он может для нее сделать — и, пожалуй, единственное (впрочем, как и для себя), — это оставить ее.

Стекла в раме входной двери звякнули, когда Дуг вошел и отправился наверх к Джему. Уже на лестнице он понял, что музыка доносится из подвала, а не со второго этажа. Он развернулся, вышел на улицу и по цементной дорожке, сквозь трещины которой пучками пробивалась трава, добрел до навеса на заднем дворе.

В каменном подвале было темно, пол сырой, коричневатый. В углах поблескивали слезинки конденсата. Лязганье металла (Джем любил стучать дисками штанги, главное — создавать побольше шума), приглушаемое сырыми стенами, вступало в диссонанс со взлетами и падениями цеппелиновской песни «Кашемир».

Джем лежал на спине и качал пресс на старом, обвешанном грузами тренажере. Шнуры скрипели, нижние рельсы были покрыты ржавчиной и плесенью из-за капавшей с потолка воды.

Он закончил упражнение и выпрямился. Его лицо горело, длинные вены на руках извивались под кожей, словно змеи.

— Здорово, — приветствовал приятеля Джем, вскакивая со скамейки. — Зацени, только что взял. — Вокруг тренажера на подставках, словно камеры на штативах, стояли три ухающие колонки, по высоте доходившие до плеч. — Беспроводные, — похвастался Джем, обводя свое приобретение рукой, как фокусник, демонстрирующий трюк с левитацией. — Сигнал идет от моей стереосистемы наверху. — По три сотни за каждую, но черт возьми… — Он прибавил звука, чтобы показать всю силу техники, и стал дергать головой, вертя помощневшей шеей в такт песне: Джем, видимо, не подумал или просто наплевал на то, что металлические детали в колонках через несколько недель заржавеют. — Вставляет нереально, чувак.

Джем пребывал в сильном возбуждении. То ли из-за тренировки, то ли еще от чего. Он убавил звук и поднял штангу с изогнутым грифом, на которую были надеты два диска по двадцать пять и еще несколько — по десять килограммов.

— Иди переоденься и возвращайся, выжмем по-взрослому. — Он принялся за изолированные сгибания рук, и к его лицу прилила кровь.

Дуг вовсе не ожидал такого приветствия. Джем вел себя нормально и делал вид, что ничего не случилось. Лучше бы он кувалдой по стене бил — это пугало бы меньше.

— Вчера вечером… — начал Дуг.

— Да я ваще не понял, что за херня была, — отозвался Джем, прервав свои упражнения и бросив штангу на пол. — Долбаный Уэйкфилд, ненавижу кривые подачи. Если питчер с быстрой подачей начинает сдавать в шестом периоде, ты это видишь по его скорости и самообладанию. А если это питчер с кривой подачей? Он словно лазейку противнику открывает. Мяч останавливается, и у гребаных профессионалов-миллионеров все в шоколаде.

— Ты за кем следишь, Джем? За мной или за ней?

Его лицо осталось непроницаемым.

— Да говорю тебе, парень, я твой Трилистник на Бойлстонской срисовал — смотрю, стоит у радио «Бостонский рок». Что, кстати, стремно. Ведь стырят такую красоту — и привет, только на паркометре останется записочка: «Спасибо большое».

— Хочешь что-то сказать, говори сейчас.

Джем улыбнулся колонке, а не Дугу.

— Не знаю, парень, — начал он, выключая музыку. — Понимаешь… По-моему, ты сейчас произнес мою реплику.