— Блефуешь, Дима.

Дима снова сделал рывок, и снова руки остались в исходном положении. Миша почувствовал, что начинает задыхаться от напряжения, и сам сделал рывок, вкладывая всю силу, и тоже безрезультатно.

— Дима, это похоже на ничью, — сказал один из зрителей, — Миша уже пыхтит как паровоз, потому что курящий, а силы равны.

— Согласен, — сказал Дима.

Они расцепили руки, Миша поднял глаза, и заметил напряженный взгляд Наташи. Она состроила одобрительную гримаску, а Миша сказал:

— Теперь, парни, несите Стрельцова в лазарет. Наташа, будешь лечить мои переломанные кости?

При выходе "Алмаза" из порта произошла одна заминка. Инспектор портнадзора потребовал продемонстрировать работу тифона. Как назло, судовой тифон издал лишь слабое шипение. Инспектор заявил, что без исправного тифона судно в рейс не выпустит, сел на катер, и был таков. Капитан Романьков договорился с руководством, что для "Алмаза" снимут тифон с дока на ПСРЗ. Вся операция заняла каких-нибудь два часа, тифон погрузили на судно, сообщили об этом в портнадзор, и добро на выход было получено. Тифон находился в трюме, и когда однажды на переходе матросы открыли трюм для проветривания, Миша решил испытать этот тифон. Он не нуждался в сжатом воздухе, требовалось лишь подать питание на встроенный компрессор. Миша деловито подключил провода, спустился в трюм, и включил пускатель устройства, призванного предупреждать встречные суда о своем присутствии за много миль. У него возникло впечатление, что внутри у него взорвалась бомба. В замкнутом пространстве трюма прозвучал басовый вибрирующий звук такой силы, что Миша едва не потерял сознание. Все его тело колебалось в унисон с мощной металлической мембраной в недрах тифона, и ему понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, как прекратить эту пытку. Тифон замолчал, но теперь его вид внушал инстинктивный страх, как будто действительно превратился в ужасное мифическое животное, от которого произошло его название. Миша проворно выскочил из трюма, и увидел на шлюпочной палубе озабоченного вахтенного штурмана, который пристально всматривался в горизонт.

— Это я тифон проверял, — пролепетал Миша, продолжая вибрировать с заданной частотой.

— Предупреждать нужно, — успокоился встревоженный штурман. — Голос-то незнакомый, я бегаю, ищу судно, с которым мы вроде бы сближаемся, а это Миша шалит.

На всех судах имелись узкопленочные киноаппараты, а должность штатного киномеханика по традиции принадлежала судовому электрику. За это полагалась небольшая доплата, хотя фильмы обычно крутили все, кому не лень. Смотреть кинофильмы в столовой команды стало жарко, и Миша решил крутить их на кормовой палубе. Киноаппарат он надежно закрепил на кормовом швартовом шпиле, экран повесил на мощных буксировочных кнехтах, матросы изготовили несколько скамеек, и теперь по вечерам весь экипаж с удовольствием и в полном комфорте дымил сигаретами, и смотрел выученные наизусть фильмы.

На "Алмазе" был штатный кондиционер, который не включали, вероятно, со времени перегона судна на Дальний Восток. Теперь он был бы очень кстати. Механики попытались его запустить, однако холода он не производил. Кондиционером занялся механик-наставник из пароходства, который находился на судне в этом рейсе. Он провозился с ним три дня, но добиться полной мощности от кондиционера ему так и не удалось. Из вентиляционных сопел в каютах шел воздух почти такой же температуры, какая была за бортом. Каюта Михаила находилась над машинным отделением, в котором жара достигала 70 градусов, и палуба была всегда горячей. Спать, обливаясь потом, было очень не комфортно, и Миша решил оборудовать себе ложе в спасательной шлюпке, поскольку на открытой палубе была вероятность попасть под дождь, который часто шел по ночам. Он перенес в бот свою постель, натянул шкертики, с помощью которых можно было открывать и закрывать круглые носовой и кормовой люки, не вставая с постели. Встречный ветерок продувал бот насквозь, если люки были открыты, и иногда Мише бывало даже холодно под утро, поэтому дистанционное управление люками было очень удобно. Еще он протянул в бот кабель, и повесил маленькую лампочку, чтобы можно было читать перед сном, как он обычно всегда делал.

Переход подходил к концу, и однажды утром судно вошло в устье реки Сайгон. Это была большая река с желтоватой водой. На борт поднялся маленький сухой вьетнамец-лоцман, который уверенно вел судно по извилистому фарватеру добрых шесть часов. На ближнем берегу стояли деревни и отдельные хижины, хорошо были видны их жители, которые приветствовали экипаж. Наконец показался город. Сайгон была рекой большой и полноводной, и до противоположного берега была добрая миля.

"Алмаз" пришвартовали к плавучему причалу, на борт поднялись представители местных властей, и полицейские с огромными кобурами на щуплых маленьких телах. Один из них поселился на судне, хотя в судовую жизнь не вмешивался.

Огромный док, который предстояло буксировать, находился где-то в устье реки, а океанский красавец-буксир "Барс" стоял у соседнего причала. Моряки двух судов быстро познакомились, ходили в гости, в основном на "Барс", в помещениях которого стояла приятная прохлада. В первый же день коллеги рекомендовали экипажу "Алмаза" поменять капроновые швартовые канаты на стальные тросы, поскольку капрон пользуется во Вьетнаме большим спросом, и по ночам аборигены обрезают швартовые концы, рискуя жизнью. "Рискуя жизнью" в полном смысле слова, впоследствии полицейский, который жил на судне, невозмутимо сообщил, что если обнаружит попытку воровства судового имущества местными жителями, будет стрелять на поражение. И глядя на его невозмутимое лицо, никто из моряков не усомнился в этом.

Ежедневно по утрам к судну подходили лодки с целыми семьями, которые были готовы взять все, что им предлагали: конфеты, печенье, чай, мыло, старую робу, буквально все. Когда поток подарков стал иссякать, аборигены предложили торговлю. Они привозили местные лекарства, сушеный Женьшень, изделия из керамики, фрукты, и прочее. Взамен просили сигареты, которые, как выяснилось, приравнивались к денежным купюрам.

Вьетнамцы в лодках вызывали симпатию у всех моряков. Они были смешливые, общительные, и довольно симпатичные. Их разговор очень напоминал птичий щебет, тонкие голоса не умолкали ни на минуту. Большой интерес вызывал способ управления лодками. У лодок было одно или два весла, которые аборигены не вынимали из воды, а разворачивали лопасть весла параллельно течению после каждого гребка. На конце весла была перекладина, которая позволяла им делать это очень ловко. Причем, если руки у них были заняты, они совершенно естественным движением перехватывали весло пальцами ноги, и продолжали грести, как ни в чем не бывало. Это было похоже на фокус, тем более что течение реки было довольно быстрым, и удерживать лодку неподвижно было трудно. Тем не менее, лодки стояли, как на якоре. Моряки предлагали закрепить швартовые концы на судне, чтобы не грести весь день, но вероятно на это существовал строгий запрет, потому что никто никогда не поднимался на борт судна, и не подавал швартовый конец.

В город русских моряков не пускали, советские порядки попали в благодатную вьетнамскую почву, и дали тут свои плоды, присущие всем тоталитарным режимам — железный занавес, неограниченные права полиции, всеобщая подозрительность и "враги народа". И еще крайняя нищета, которую и призвана защищать народная армия и полиция.

Между тем, эта веселая торговля нравилась обеим сторонам, и продолжалась целыми днями до пяти часов вечера. В пять часов все лодчонки, как по команде, покидали акваторию. Спросили полицейского, в чем дело, он объяснил, что таков порядок.