Шрифт:
– Димка… – Павел еще раз встряхнул Дюкова. – Что там?
– Где «там»? – не понял Димка, завертелся в тесной машинке. – Там все в порядке. Все в полном порядке. В самом полном!
– Дима! – повысил голос Павел. – Почему милиция у дома?
– Да мало ли почему! – начал Димка и вдруг осекся, словно открыл глаза. Открыл и тут же заскрипел, заныл, заскулил.
– Кровь там, кровь! – задышал он жарко. – Все в крови! Ничего нет, кроме крови! Зарезаны. И Василиса, и Машка, и кот. Все! – Дюков вытаращил глаза, забулькал слюной и, поразевав с полминуты рот, словно выловленная из ведра снулая рыба, вдруг залился мелким, визгливым хохотом. – Нет, но я понимаю все, но кот кому помешал? Можно подумать, что…
– Дюков! – зарычал Павел. – А теперь быстро с водительского кресла!
Его била нервная дрожь. Вряд ли он выглядел много лучше Дюкова.
39
– Ты подстригся? – спросил Дюков, когда машина уже ползла по Люблинской.
Спросил тихо. Так, словно едва пришел в себя после долгой и тяжелой болезни. Вышел из комы.
– Нет, – пробормотал Павел. – Просто снял парик.
– Смешно, – ответил Дюков и отвернулся.
Дядя был из этих же – теперь Павел был в этом уверен. Участковый, который выехал на место происшествия, написал справку, почти не глядя на труп. Да и на что там было смотреть: машина упала с высоты полуметра, удар был сильным, половину ребер размолотило, а черепушку так вообще сплющило. Еще и нашли его не в первый день, кожа потемнела, едва в зелень не пошла – наверное, гадость какая-то из машины вылилась. Все эти слова Павел слышал не раз, оборачивался на мрачные лица соседей по гаражному кооперативу, когда улаживал все дела и с гаражом, и с квартирой. Соседки задарили его гостинцами – каждая хотела пожалеть четырежды сироту. Только с тремя бабками, что обмывали дядино тело и потом шептали друг другу на ухо, что старый Шермер-то ну чисто урод, поговорить не удалось: в неделю все они отправились вслед за дядей. Кого инсульт хватил, у кого сердце разорвалось. Сразу три крышки от гробов встали у подъезда, хотя еще еловые ветки от дядиных похорон не замела дворничиха. Ни разу такого не было в городе, ну да Пашке о том думать не приходилось. Другие заботы нахлынули. Хорошо еще молодой тогда священник – отец Михаил – из деревенского храма, куда повезли хоронить дядю, помог: мужиков вызвал, сам с ними за Пашку сговорился, службу отслужил, все устроил как надо. Зато и Павел о священнике не забыл – и машину помог в порядок привести, и денег подбрасывал, сторицей за все отплатил.
Дядя был из этих. Кажется, что из этих. Но в пепел он не обратился, нет. Наверное, так же и лежит там, под серым крестом, рядом с бабой Нюрой, мамой и отцом. Не дядя, нет – чужак, принимавший облик дяди, марсианин какой-то, а настоящий дядя похоронен под казенной табличкой или вовсе без нее где-то в Хибинах. Ведь к нему ездила баба Нюра, к нему, когда мамка познакомилась с отцом? От него ждала писем, а телеграммы и деньги приходили от чужака. Почему?
А отец? Тоже чужой? Тоже такой? Он же ведь тоже в пепел обратился? И деревенские увальни, что пытались его обидеть или место пришлому указать, все плохо кончили – их же ведь всех не стало? С другой стороны, жизнь такая была в деревне – вино да водка, топор да монтировка, и кроме тех обалдуев многие спились, угорели, замерзли, отравились. Да и батя ведь не обратился в пепел вовсе! Не развеялся в дым! Обгорел только – так и захоронили. О том ведь сокрушалась баба Нюра, что обмыть нельзя было, да и мамка его не горсть же пепла к себе прижимала, когда выла за кладбищем? Вскрыть и посмотреть. Вскрыть могилу и посмотреть! И что ты там увидишь? Что разберешь? Уверишься, что сам такой же, как и они?
Нет, не такой же. На него не действует эта ерунда. Не сгорает он от газоанализатора. Так, может, поэтому за ним охота? Помесь потому что? Гибрид? Выродок? Вон как раны затягиваются: на ноге и в боку только белесые рубцы остались, а коросту, что на плече случилась от пули, уже через час стряхнул, словно пыль. Урод и есть – правильно, все взрывать: мастерскую, машину, квартиру, все, пока не взорвется он сам! Но резать зачем? Зачем резать? Людей зачем резать?!
– Всему приходит конец, – пробормотал знакомым, но мрачным голосом Дюков. – Ты же везунчик, Шермер. Но у обычных людей везение рассеяно по их жизни, а у тебя все скопом сразу. Плотненько так. Ты смотри – школа, армия, институт. Везде на первых ролях, ну ты же сам рассказывал. Первый ученик, незаменимый, образцовый солдат, первый студент. Потом как из-под земли – дружки: тот же Жора, Костик, Людка. Менты с уважением, бандюги сквозь пальцы. Ни тебе наездов, ни тебе проблем. Ты по сторонам хоть смотрел? Нет, ну трудное детство что-то оправдывает, конечно. Сирота, жил с дядей, в деньгах не купался, но у других-то все в тысячу раз хуже было! И при живых родителях многие хуже живут, чем ты при мертвых! Ты по улицам ходил, Павлик? К соотечественникам приглядывался? В глаза им смотрел? Слушал, о чем они говорят? Девки, пацаны, еще паспортов не получали, а изо рта мат да перегар! Я уж не говорю про наркотики там…
– Заткнись, Дюков! – процедил сквозь зубы Павел.
– Это мерзкая страна! – задышал Димка. – Я вот в Штатах был – там, конечно, не все ладно, а уж если покопаться, дерьмо разыскать можно, оно иногда в общем-то само в лицо бросается, но здесь… Здесь люди ненавидят друг друга. А еще больше, чем друг друга, они ненавидят свою власть. И больше этой их ненависти только та ненависть, которая сверху на них обращена! Здесь все друг другу мешают! И калечат друг друга, и калечат! И врут, врут, врут, на каждом шагу врут!
– Однако жить ты сюда приехал, – посмотрел Павел на раскрасневшегося Дюкова. – Не ты ли говорил, что деньги здесь надо зарабатывать?
– Где теперь мои деньги? – растопырил ладони Дюков. – Где? – принялся выворачивать карманы. – Ничего не осталось. Совсем ничего! Там, где золотишко позвякивает, там, конечно, приятнее породу долбить, особенно если тебе самому по кумполу не долбят, так ведь долбят же!
– Нам просто не повезло, – отрезал Павел.
– Тебе не повезло, тебе! – ткнул пальцем в Павла Дюков. – Исчерпал ты свое везение. Я так и знал, что исчерпаешь! Все ждал, когда к тебе одновременно придут и налоговая, и санэпидемстанция, и пожарники, и менты, и бандюги, и черт знает кто! Должны были они прийти, потому что даже к тем приходят, у которых ничего нет, чтобы из их «ничего» нитку тянуть, а у тебя много чего было. Я только надеялся, что везения твоего и на меня хватит. Денежку в твое везение вложил. Квартиру купил. Машину! А ты сделал перебор.
– Какой перебор? – не понял Павел.
– Туза взял! – снова захихикал Дюков. – У тебя на руках, считай, почти очко было. Двадцать! Куда тебе еще карта? А ты потянулся еще за одной. И вытянул Томку. Туза! Перебор. Тут-то тебе кирдык и настал. Нельзя иметь столько везения. Нельзя! Слетел банк, Пашка, слетел, и ты слетел, и я вместе с тобой…
– Бред ты несешь, – стиснул зубы Павел. – Все не так…
– Конечно, не так, – оборвал хихиканье Дюков. – Все гораздо хуже. Теперь мы с тобой долговой ямой не отделаемся. Кончать нас будут, вот увидишь. Ты думаешь, что Василису и Машку просто так зарезали? Нет, дорогой. Это за мной приходили! Не видел, а чувствую. И за тобой приходили! И придут еще!
– Придут – тогда поговорим, – отрезал Павел. – Знать бы еще, кто приходил!
– А ты еще не понял? – вытаращил глаза Дюков и ткнул пальцем вверх. – Они и приходили!
– А может, они? – показал Павел пальцем вниз. – Методы-то уж больно адские.
– Они?! – в ужасе повернул Дюков палец вниз.
Одно время Димку несло по эзотерике. Павел не единожды находил в покрасочной камере под полиэтиленом слегка прихваченные грязными пальцами толстые книжки. Чего там только не было! Потом в руках у Дюкова обнаружился покетбук с интригующим названием «Даосские техники секса». Димка листал брошюрку, не отрываясь, а когда закрыл последнюю страницу, посмотрел на Павла обескураженно: