Шрифт:
– Осужденный Ларей! Руки за спину, следовать за мной. Любая попыт…
– Собственных правил и то не знаешь, летеха… Веди уж… – Гек сложил руки за спину и двинулся в указанном направлении, к зданию управления. Конвой в полном составе следовал за ним. Лейтенанту давно уже пора было закругляться – расписаться за сданного с рук на руки Ларея, получить подорожную и вернуться восвояси в гарнизон, но нет – к местному Хозяину его веди, тот, мол, лично примет… Люди некормлены, пайка не взяли, надеясь по-быстрому обернуться, – вот еще незадача…
– Вот он ты какой, Ларей долгожданный. – Белобрысый подполковник, в свои тридцать три уже тучный и монументальный, с любопытством приподнял пшеничную бровь, оглядывая Гека с ног до головы. – Как доехал, не просквозило на ветру?
– А тебе-то что до моего самочувствия?
– Дерзишь? Мне тыкать не надо, сам кого хочешь ткну. Понял?
– Понял что?
– Как надо ко мне обращаться?
– Это пусть твоя пристяжь понимает, мне лично до фонаря.
– Пятнашку в трюме для знакомства ты себе уже подболтал. Ну а если и дальше так пойдет… – подполковник многозначительно замолчал. Он не был готов к такому началу разговора, привык, что все перед ним шапку ломают, а теперь тужился вернуть ситуацию в устоявшееся русло. Но веские слова не шли на язык. – …Крутой, да? И не таких обламывали!
– Не таких, – согласился Гек.
– Бузу приехал устраивать, молодчик? Не позволим, не позво-олим, друг ситный…
– На фиг мне ваша буза сдалась. Меня сюда везли – не спрашивали. Я человек мирный: ты меня не доставай попусту, и я спокойно досижу положенные годы. Я ведь тебе в отцы гожусь, по возрасту, а ты кулаками по столу стучишь. Кстати о бузе. Это не с твоей ли подачи шестеро молодчиков, как ты выражаешься, с ножами на Кальцеккской крытке объявились? Адвокаты мне показывали материалы следствия, пока я в карцере припухал.
– По тому делу уже давно разобрались, и не тебе его дальше ворошить.
– Не мне – так не мне. Говорю – я человек спокойный.
– М-да… Сколько тебе лет, Ларей?
– Не помню. Вроде пятьдесят или около этого. А может, шестьдесят.
– А люди черт те что мелют по этому поводу. Хорошо сохранился. Наш климат тебе в тук пришелся, как я посмотрю.
– Не жалуюсь.
– Зона у нас большая, восемнадцать тысяч населения. Вторая в стране. Хозяйство большое, трудное. Затеряешься в ней – не вспомню, если что случится. Так что соображай. Не юноша ведь, мотор, по слухам, барахлит, выдержишь ли? Подумай.
– Так я сейчас чем занимаюсь?
– И чем же?
– Думаю.
– Поделись своими думами со мной. Глядишь – помогу, присоветую. О чем думаешь-то?
– Да вот, думаю, что при таких масштабах – и без лампасов. Я жалобу в Бабилон отпишу за издевательство над сидящей личностью – тебе-то, как служивому, жаловаться не положено. А я хочу за генералом числиться, не за подполковником. Неужто не заслужил за все свои мытарства под присмотром низкопробных унтеров?
– Тебе харю начистить или как?
– Попробуй, парень-то здоровый, авось получится.
Подполковник первый отвел взгляд, – сволочь старая, на вольные связи рассчитывает. Да и сам душегуб. Охрана-то его скрутит, но действительно: если успеет наручником в морду попасть – замучаешься потом смехунов на дуэли звать. Его-то самого я не боюсь, конечно…– А ты не под…бывай, когда не просят. Сам полтинник прожил, а ума не нажил. Все ерепенишься, ухаря строишь из себя. Ни семьи, ни разумного дела. О смерти думаешь хоть когда-нибудь? С чем ее встречать будешь?