Шрифт:
– Ну а кто против. Надо – так надо. Только увольте меня на этих деловых встречах от контактов со всякими там мажордомами в ливрейных лампасах и прочими шуршащими жополизами…
– А вы меня, – подхватил понятый с полуслова Дэнни. – В следующий раз, ох, когда он еще будет, пригласите меня в свое логово, а? Никогда не видел вживую, своими глазами, как выглядит Контора в быту.
– Валяйте, не обижу.
– Вы намекаете насчет первых минут нашей сегодняшней встречи? Хочу загладить. Дружбу, повторяю, я не предлагаю, не в кино, однако готов вернуться к обсуждению вашего предложения насчет Арвид-Дэниел.
– Хм, да что обсуждать-то, господин Доффер? Мне близко к полтиннику, вы тоже не мальчик. Это наш Адмирал клал с прибором на возраст и болезни и держится молодцом, всем нам на зависть… Что же касается имен и на "ты" – у нас с вами уже сложился стереотип за время первой беседы, а в зрелом возрасте стереотипы трудно ломать. С этической точки зрения вроде бы и нет проблем, но вот чисто технически… Странно как-то, вроде взрослые люди… Ну давайте попробуем. Кто первый начнет и как, собственно? У вас есть готовая инструкция на эту тему?
– Сейчас я ее принесу, – ухмыльнулся Дэнни и направился к бару, продолжая удивляться про себя, как он раньше не рассмотрел за этим кабаньим рылом гибкого и сильного ума.
Закончилось восстановление зоны аккурат перед праздником. Ни о каком концерте и речи уже не шло: сидельцы все еще намертво были вмурованы в бараки, только и таскали, что в шизо и на следствие; зонное начальство с печальным свистом улетело со своих постов на новые места службы, кто с "неполным служебным соответствием", кто с понижением в звании и должности. Удержался лишь начальник хозчасти, неблизкий родственник генерал-губернатора округа, но и ему теперь предстояло заново акклиматизироваться в служебной среде, в которой он оставался единственным высокопоставленным старожилом. Но время шло, и жизнь постепенно налаживалась: вновь заработали цеха, через вольняшек и унтеров сначала тоненьким ручейком, а спустя пару месяцев, когда ослаб аварийный шмон-режим, полновесной рекой потекли запрещенные радости: курево, алкоголь, чаек, сахар, деньги, письма, радиоприемники, порнуха… Геку пришлось передать часть связей и полномочий подручным, поскольку его новое положение требовало иного рода усилий и занимало все его время. Он побожился прилюдно и исполнил. Он стер с лица земли мощное осиное гнездо скуржавых, один из важнейших бастионов их "пробы". Проклятие "де-факто" перестало существовать; любой правильный нетак, либо ржавый, мог отныне без голодовок и саморезов подниматься на зону, не опасаясь за свою жизнь (или честь). С "де-юре" вопрос был посложнее, поскольку авторитеты золотой пробы пока еще не приняли вердикта и не разослали соответствующих маляв. В том-то и состоял один из самых сложных и тонких моментов существования Гека в здешнем мире зазеркальных понятий и неписаных эдиктов. Он знал для себя, что его "проба" – высшая, но уж больно мала она была – в сам-один – и не имела законных перспектив на возрождение. Стало быть, от взаимодействия со ржавыми, наиболее близкими по духу и понятиям урками, было не уйти. Но признать их верховенство или хотя бы ассимилироваться с ними Гек не желал – он выше, и все тут. Рассчитывать на легкое признание этого факта со стороны ржавых не приходилось, но и воевать с ними нельзя, да и незачем – просто получится еще одна смута и брожение и беспредел… Как быть? Гек думал. Может быть, ему бы стало полегче, узнай он, что и ржавые попали почти в аналогичное положение по отношению к нему. Все зоны юго-востока и выше были переполнены слухами о случившемся на двадцать шестом спецу. Времена Большой Рвакли, казалось бы, канувшей в седую вечность, возвращались во всем своем страшном величии. Триста псов, погибших в одночасье, – и в самом деле очень уж круто, а рассказы, идущие от этапа к этапу, от зоны к зоне, приумножали сей результат до тысяч. Все, кто хотя бы мимолетно видел легендарного Ларея – на этапе ли, в камере, сейчас или в прошлом – становились желанными рассказчиками. И любой жест его, любое слово и действие, задним числом позлащаемое недавними подвигами, наполнялось глубоким смыслом и значением. Лунь и раньше докладывал ржавым – как он выглядит, как держится и что излагает, но теперь он мог не обращать внимание на скепсис золотых авторитетов, ибо авторитет человека, бесстрашного и безупречного в своих понятиях, который приблизил его к себе и относился к нему, простому нетаку, с уважением – в его глазах и в глазах любого правильного сидельца весил теперь не меньше целой сходки ржавых. Бабилонский "Пентагон" давно уже почернел усилиями того же Ларея, и хотя подтвержденные урки все еще туда не ходили дальше предвариловки, но нетакам был в "Пентагоне" полный зеленый свет и уважение, если по заслугам. И там помнили Ларея и чтили его первым в самых почетных тюремных святцах… Как ни цеплялись ржавые, как бы ни хмыкали, но придраться к словам и поступкам Ларея – не могли. Более того, жесткость и непримиримая верность Ларея старинным "идеям", отныне широко известная в пределах царства-за-колючкой, на этом фоне превращала самих ржавых в вольнодумцев и неженок. Лунь в сотый и тысячный раз сдержанно подтверждал: да, это его подушка, да, как тебя сейчас – вместе кушали… поначалу страшно, а… потом – тоже, только по-другому… Как бы то ни было, но Луня, проверенного нетака по третьей ходке, возвели – приняли в "пробу" на очередном сходняке. Золотые рассчитывали таким образом сохранить влияние и удерживать молодых авторитетов в своей пробе, черпая через них свежую кровь и силу, столь необходимые в бесконечной битве под угрюмым тюремным солнцем. Да, если бы Гек знал об этом, то не удержался бы от улыбки: это отвечало его планам на будущее и хоть немного, но упрощало важнейшую из задач: найти точку опоры в существующей пробе, а не ковать новую. И то, что его персонально приговорили к мученической смерти на всех скуржавых сходках страны, – ни в какой степени его не колыхало: попадись он им – без приговора разорвут. А тут грянул высочайший Указ от Господина Президента: долгожданная амнистия и кое-что еще. Амнистия, стараниями Сабборга, почти восстановившего прежнюю степень Адмиральского благоволения, коснулась немногих – женщин-матерей, малолеток-первосрочников, мелких правонарушителей, погоревших лягавых всех мастей, военнослужащих… Профессиональный же уголовный мир не получил в этом смысле ничего. Сабборг хотел как лучше, по принципу: сел – досиживай, но забыл в служебном раже, что лишает своих "цепных" присных, служителей решетки, сильнейших рычагов влияния на сидельцев. На зонах, прежде вполне благополучных, где администрация поставила "на путь исправления" и под свой контроль всю неформальную знать, ЧП посыпались как горох: драки, побеги, голодовки – все то, что раньше было уделом черных урочьих зон. Однако было в указе и пресловутое "кое-что еще", а именно: отмена локальных ограждений в жилых и промышленных зонах мест лишения свободы. До некоторой степени это ослабило напряжение для тех, кто сидел и не ждал милостей от великого праздника: дышать стало легче, и общаться, и держаться, и вообще… Местные зонные власти всеми правдами и неправдами пытались сохранить сидельческий быт в прежних, уже невидимых границах, но дело было сделано – ветер не воротишь… С полгода, не меньше, прошло со времени победы, пока на зону поднялся первый нетачий этап. Пусть и небольшой, в шесть рыл, но прецедент был создан: так еще одна зона "официально" стала черной. Гек по-прежнему жил в своем четвертом бараке, но перенес резиденцию в противоположный правый торец – а то привыкают люди к рутине, случайную близость к оазису принимают за положенную природой данность, ленятся, не поспевают за изменениями… Всем хочется поближе к трону держаться – началось массовое переселение и подспудная тусовка по принципу: кто выше – тот ближе. Наружная часть правого торца барака к тому же стояла прямо под лучами прожектора и хорошо просматривалась с вышек – мало ли кто затеет недоброе, ну, к примеру, захочет добраться до Ларея с помощью взрывчатки или подкопа… Так пусть "попки" на вышках и правильному делу послужат, охраняют то, что должны охранять. Порядок, принятый ранее в трех бараках, Гек распространил на всю зону. Его беспощадность к отступникам попригнула все недовольные головы, но само недовольство не остановила. Люди шептались в курилках и закутках, кляли его на все корки (с оглядкой), но – что делать – приспосабливались, жить-то надо. Однако основные сидельческие массы, не из числа борзых и деликвентных, почувствовали реальное облегчение: появился стабильный заработок, вполне божеские поборы (добровольно-принудительные пять процентов), установился жесткий, но всем понятный порядок взамен прежнему беспределу. Каждый трудила теперь знал, что может потребовать правды и справедливости у кого угодно и в поисках ее дойти хоть до самого Ларея, хотя и не всякому дано – вот так запросто поговорить с верховным Паханом. Каждый нетак воочию мог видеть, как стремительно поднимаются в урочьей иерархии недавние товарищи, делом доказавшие ум, решительность и верность. Не ссы и не волчи, не мелочись и не крысятничай, сучье – руби, перед псами не гнись. И однажды, сидишь такой в курилке, травишь с кентами на сон грядущий, а тут посыльный: Ларей приглашает к себе на вечерний чаек – ух ты, в рот компот!.. Вот и сейчас Гек сидел в своей конторке и готовил малявы соседям на близлежащие зоны: на ординарный режим и на малолетку. С ординаром – было хлопот: почти поголовно сидит там дуроломная молодежь по первому разу. Сил девать некуда, мозгов взять неоткуда… "…Перестать обманом играть на "просто так", прекратить наказывать хером – все ведь вернется бумерангом через трамбовки. Соблюдайте себя. Любой незаслуженный самодеятельный опуск будет наказываться на тот же манер, ибо нельзя гадить в доме, где живешь ты и твои собратья. Лягавый всегда рад макнуть человека в грязь – лишите его такой радости… На этот раз гревом поможем и дадим чистых "коней" с воли, но вы должны держать свой общак на нужды многих, а не некоторых. Зырковым назначаю…" С малолеткой тоже мороки хватало, но Гек не жалел времени и сил для контакта с молодняком: о подрастающем поколении думать бывает поздно, а рано – не бывает. Три-пять лет пройдет, и они рядом сядут. Кто это будет – ужели все равно? Нет, конечно… И Гек терпеливо, подробно и без малейшего раздражения разбирал их жалобы и запросы, учил зонному уму-разуму. "…каждый может учиться в школе, от нетака до парафина, это никому не в падлу, если оценки не из-под кулака. Пока ты парнишка – можешь ходить в кружок, лобзиком стараться, да хоть стихи сочинять… Но уж коли ты нетак или решил поддерживать – долой со сцены, вон из секции – пусть другие декламируют, а нетаку не положено перед псами прыгать. По поводу кассеты…"– Бушмен! Кто у нас в музыке современной рубит?.. Позови Бубенчика, живо.
– …Что он там сопит? Трахает, что ли, кого?
– Тише, мудила! Услышит – жопу оторвет!.. Тренируется он, физкультурой занимается для здоровья… Каждый день по тренажеру бегает, приседает, отжимается и нас заставляет. Сейчас закончит – доложу…
– …Садись, братишка… Как зовут по имени? Вот что, Том, меня просят рассудить по поводу одной вещи… Группа музыкальная есть черт те откуда, с библейским таким погонялом, из Нового Завета… Забыл, сейчас скажу… Так у них альбом имеется или песня со стремным названием "Сучья шерсть"… Известная?.. Ага. Какого, говоришь, семьдесят пятого?..
"…По поводу кассеты сообщаю, что группа английская, запись старая и к нашим понятиям отношения не имеет, что видно из содержания. Слушать ее не западло, а название звучит скорее как "Собачьи волосы". Правилку отменить. Не перегибайте палку. Лучше думайте о себе, а то пришел тут с малолетки – сразу к нам один спец по мохнатым сейфам, да еще нюхать и ширяться повадливый: под нарами теперь живет…" Фант вполне обвыкся на новом месте жительства и даже настолько, что напросился на свидание с Геком и попросил у него разрешения жениться на местной красотке из бухгалтерии лесоперерабатывающей фабрики. Гек поморщился, но благословение дал.– Может, теперь вовсе от нас отколешься?
– Нет, ну что вы! Просто надоело одному болтаться, да со случайными бабами… Она очень хорошая, я вас обязательно познакомлю.
– А вот это как раз и не обязательно. Да, есть слушок – да ведь ты сам первый знаешь, что могут меня на другое место жительства перебросить. И как тогда?
– И я перееду. У нас же детей пока не предвидится, так что на подъем мы легки, а деньги есть…
– Ну-ну. Она любопытная?
– Так… В меру, я бы сказал. Техникой не пользуется.
– Допустим. Теперь о делах с моей стороны. Освобождается несколько парней, из толковых, я им дал наколочку к Ушастому, пусть пристроит. Остальные наши должны, кстати, прикинуть – куда размещать новеньких, если таковые пойдут. А я на это рассчитываю. В столицу не обязательно, пора осваивать вплотную и другие перспективные места – и миллионники, и поменьше. В основном – ближе к северо-западу. Гнедых предупреди от моего имени – если еще хоть раз помимо меня поведут шашни с колумбийцами… Экспорт ацетона, понимаешь ли!.. Пусть дураками не кидаются: каждого утоплю в такой бочке мелкими кусками. Это если они искренне врубиться не могут – зачем колумбийцам понадобилось втридорога добывать ацетон чужими руками. А если они понимают да продолжить хотят – накажу на всю свою фантазию, так и передай, это они осмыслят. У меня все. Что у тебя еще?
– Красный открыточку Арбузу, точнее на его адрес, прислал. Вас с Рождеством поздравил и в гости приглашал.
– Ну, если отпустят на недельку… Но, кроме шуток, рад, очень рад. Что он, как он?
– Большой человек вроде стал… К открытке фотки цветные: вилла, бассейн, сам весь в смокинге. Вокруг раздолбаи в черных очках, вроде как охрана…
– Во как… Где фото?