– Дедал будет любить тебя так же, как я, – сказала Северина. – Он очень твой сын. Очень.

Москва была тиха, как лист, летящий с осеннего дерева.

Иван въехал в город ранним утром, когда даже вечно шумный Центр находился еще в редкостном и кратком состоянии покоя.

Он ехал всю ночь, и усталость ощущалась теперь слишком ясно. Наверное, не надо было выезжать из Ветлуги вечером и гнать в темноте по нижегородским дорогам. То есть не стоило делать этого в его положении – когда у него за спиной спал ребенок. Конечно, не стоило. Но такое происходило с ним впервые, и он еще не знал, как соотносить с этим положением свою жизнь.

Иван вспомнил, как Вера Анатольевна сказала: «Ничего, привыкнете», – и улыбнулась ободряюще.

Может, со временем он действительно должен был к этому привыкнуть, но сейчас, въезжая в Москву, Иван чувствовал только растерянность.

Он провел всю последнюю неделю в хождении по ветлужским конторам. Он был полностью сосредоточен на бумажных делах, потому что ему необходимо было преодолеть бессмысленное препятствие, которое перегораживало его жизнь, – преодолеть свою разделенность с сыном.

А теперь, когда этого препятствия не было, Иван впервые осознал, что происходит.

Он понятия не имеет, что делают с маленькими детьми, чтобы они жили так, как положено жить детям. Чем их надо кормить. Во что одевать. Когда укладывать спать. Что делать, если они заболеют. В конце концов, он въезжает в Москву, не имея где голову приклонить, как говорится в старинных книгах.

«Ну, насчет головы я загнул, положим, – подумал Иван. – Но все равно…»

Все равно – сейчас-то можно приехать с ребенком и к маме, и к Тане, но вот что делать дальше? Что делать завтра, послезавтра, через неделю? Ему надо будет вернуться в Ветлугу, чтобы заняться Северининым освобождением. Ему надо будет выйти на работу, а потом, вероятно, уйти в рейс. Тане восемьдесят лет – в таком возрасте не оставляют человека один на один с полуторагодовалым мальчиком, даже если это человек Таниной силы и самоотверженности. Мама… Иван не был уверен в том, что она имеет хоть какое-то понятие о возне с маленькими детьми. А если и имеет – не понятие, но, может, желание возиться с Данькой, – то где она будет это проделывать? В мастерской на Краснопрудной, в компании пьяных художников? Да там и ремонт еще идет, кстати.

Все эти соображения должны были, конечно, прийти ему в голову еще в Ветлуге. Еще в ту минуту, когда он сказал: «Это мой сын, и я хочу его забрать».

Должны были, но не пришли. А пришли только сейчас и привели его в растерянность.

Данька хныкнул и завертелся у него за спиной. Может, его пора накормить. Или напоить. Или переодеть. Вот сейчас он проснется, заревет – и что?

Иван почувствовал, что его охватывает уже не растерянность даже, а просто паника.

«Давай-ка охолонись! – Он чуть не произнес это вслух, да в последний момент спохватился, что разбудит ребенка. – Заметался, как курица без башки! Давай в разум приходи».

Злость на себя самого всегда действовала безотказно. Так оно вышло и на этот раз.

Иван повернул в Ермолаевский. До Тавельцева ехать еще часа два, а здесь стоит пустая квартира, от которой у него есть ключ. А может, и не пустая она – может, Нинка дома и посидит с Данькой, пока он сходит в магазин и купит какие-нибудь баночки с детской едой.

Иван вышел из машины и осторожно, как хрустального, вынул Даньку из детского креслица. Тот повертелся у него на руках, но не проснулся, а уткнулся носом в его плечо и уснул, кажется, еще крепче. Иван не удержался и легонько подул на светлые вихры у Даньки на макушке. Очень ему нравились эти вихры!

«Очень ты мне нравишься!» – подумал он, прикасаясь ладонью к Данькиной щеке.

Данька улыбнулся, опять не проснувшись. У Ивана занялось дыхание.

Он вдруг вспомнил, что почему-то не сказал Северине, что любит ее. Она сказала ему это, а он нет. Эта мысль так поразила его, что он остановился и чуть не споткнулся о бордюр. Но тут Данька завертелся у него на руках и опять хныкнул. Иван поспешно вошел в подъезд.

Сначала ему показалось, что в квартире никого нет, но тут же он расслышал какой-то шорох в кабинете, и сразу же в прихожую вышла Оля.

– Ванька? – удивленно проговорила она, глядя на ребенка. – А…

– Это мой сын, – сказал Иван.

– Да ты что?! – ахнула Оля. – Господи, Ваня! А я за книжками заехала… Ванька, какой же ты!.. Ну какой же ты!.. Дурак ты какой! – Она засмеялась, потом у нее из глаз вдруг брызнули слезы. – Ну как же можно было ничего нам не сказать!

Она поразилась невероятно, оттого и слезы, но не удивилась, кажется, ни капельки. Странные они все-таки существа, женщины! Ничего в них не поймешь. Хоть все детство с ними проведи.

Только Северина почему-то была ему понятна. Он не знал, что она скажет или сделает в каждую следующую минуту, он радовался неожиданности, необычности любых ее действий и слов, но при этом вся она, вся как есть, была ему понятна так, что сжималось сердце. Как это сочетается, что это такое вообще, Иван не знал.

– Ой, какой хорошенький! – тоненько пропищала Оля, подходя поближе и разглядывая спящего Даньку. – Какой светленький, вихрастенький! А где ты его взял?

Ее рассудительность, всей семье известная, развеялась как дым – ничего разумного не было в этом ее вопросе.