– Пойдем, Ванька. – Мама махнула рукой у себя перед лицом, как будто прогоняла что-то невидимое. – Всё, всё! Да и не совсем уж бессмысленно все-таки прошла моя молодость, – покосившись на него, непонятно добавила она.

Вот этот разговор, этот день он и вспоминал сейчас, глядя на дорогу перед собою, на уличные огни, пляшущие на мокром асфальте. Эти мысли не мешали ему вести машину – мысли вообще не мешали его сосредоточенности; он давно себя к этому приучил.

Он въехал во двор и остановил машину перед своим подъездом. Марина открыла бардачок, достала из него перчатки.

– Прошлый раз забыла, – сказала она.

«Глупо ссориться из-за „Черного квадрата“, – подумал Иван. – Глупо придавать значение мелочам».

– Марина, – сказал он, – ты поднимайся домой.

– А ты?

Она посмотрела удивленно.

– Я к Тане поеду. – Эта мысль пришла Ивану в голову в то самое мгновенье, когда он высказал ее вслух, ни секундой раньше, и он обрадовался этой неожиданной мысли. – Да. В Тавельцево вернусь.

– Зачем? – не поняла Марина.

– Так.

Он отвечал коротко, едва разжимая губы. Сердиться на нее из-за «Черного квадрата» действительно было глупо. Но провести с ней наедине целый вечер, да что там вечер – хотя бы час, хотя бы минуту… Нет, он не мог заставить себя это сделать.

Марина молча вышла из машины. Если бы она сказала что-то резкое, сердитое – собственно, она имела полное право рассердиться на его глупое поведение, – если бы хоть дверью хлопнула, что ли, ему было бы легче. Но она не произнесла ни слова и дверь машины закрыла тихо. И, не оглядываясь, пошла к подъезду. В такой ее покорности ему, его настроению, его несправедливости было что-то, от чего он стал себе отвратителен вдвойне.

Он чуть было не выскочил за ней из машины, чуть было не сказал сам себе в сердцах: «Да пропади я пропадом – за что ж человека-то мучаю?»

Но тут же представил, как поднимается вместе с Мариной в лифте, входит с ней в квартиру, ложится в кровать… И сердце у него ухнуло, когда он это представил, и даже голова закружилась.

Иван вдавил акселератор и вылетел со двора так стремительно, как не позволял себе делать даже в те годы, когда машина была новой и веселой страстью его жизни.

Гости разошлись так рано, что Нелли даже удивилась: обычно посиделки у нее в мастерской заканчивались за полночь. Если вообще заканчивались – гости могли и вовсе не разойтись, просто прилечь где-нибудь в уголке прямо на ковре, чтобы утром со свежими силами продолжить застолье.

Но сегодня никто ночевать не остался.

«Старею я, наверное, – подумала Нелли. – Интерес к жизни теряю и сама поэтому всем становлюсь неинтересна».

Эти мысли не были кокетством – с чего бы ей было кокетничать перед самой собою? И сознание того, что она теряет интерес к жизни, не вызывало у нее страха. В конце концов, должно же это было когда-нибудь произойти. Она и так продержалась долго, может быть, даже слишком долго. Она знала, когда вообще-то должен был исчезнуть у нее всякий интерес к жизни. Этот день был ей точно известен, она помнила его ясно, во всех подробностях.

У нее вообще была прекрасная память – цепкая, художническая. И даже то, что художницей она так и не стала, этой цепкости ее памяти не повредило.

О том, что не стала художницей, да и не должна была ею стать, Нелли думала без горечи и даже без легкой грусти. Горевать об этом было бессмысленно – она и не горевала.

Вот о чем в самом деле имело смысл горевать, это о Ванькиной семейной жизни.

«Стоило до тридцати пяти лет одному прожить, чтобы наконец пустое место для себя отыскать!» – подумала Нелли.

Пустым местом была Ванькина жена. Очень красивым, очень уютным пустым местом.

И дело было, конечно, не в том, что она не понимала «Черного квадрата». В конце концов, Ванька и сам не был любителем искусствоведческих бесед, и это еще мало сказать, что не был. И то, что такие беседы невозможно вести с женой, вряд ли имело для него хоть малейшее значение.

Дело было в том, что, глядя на эту златовласую Марину, Нелли впервые в жизни видела абсолютный нуль. Это зрелище оказалось таким сильным, что приводило буквально в оторопь. Нелли и представить не могла, что такое вообще бывает.

При этом объяснить, с чем связано ее впечатление, она не смогла бы. Может, эта Марина и ничего себе женщина, может, даже добрая. Наверное, неглупая, во всяком случае, в том житейском смысле, который отнюдь не вызывал у Нелли пренебрежения – давно уже прошли те наивные времена, когда она могла такое пренебрежение испытывать. В общем, ничем определенным она не могла объяснить свое странное восприятие невестки.

Но когда Нелли смотрела на нее, то видела перед собой одно только всеобъемлющее пустое место.