– Кто сказал это?

– Люди говорили.

– Какие люди?

– Какие могут быть люди? Наши, деревенские. Слушайте, мое дело сторона, но они-то твердили все, что это ихние сокровища и вам здесь делать нечего и что вы про это знаете.

Херонимо выдавил улыбку.

– Когда они это говорили?

– Вчера вечером, в баре, они все заодно. Лучше бы вам уехать. Уж очень народ разгорячился, как бы несчастья какого не приключилось.

Херонимо коснулся плеча сеньоры Олимпии:

– Успокойтесь, сеньора. Мы сюда приехали работать. И мы не собираемся ничего ни у кого отнимать.

Сеньора Олимпия умоляюще сложила руки:

– Послушайтесь меня, уезжайте. Репей своими мертвыми поклялся, что никто к сокровищам и пальцем не притронется без разрешения деревни. А упрямее Репья нету, вы его еще не знаете.

– Репей – это хромой с одним костылем?

– Хромой он, сеньор, хромой.

– Толстый? На деревянной ноге?

– Он самый.

Херонимо положил на стол две бумажки.

– Спасибо за сведения, – сказал он, – но еду в любом случае приготовьте к двум, как и вчера. А это дело мы как-нибудь уладим.

Они чувствовали на себе недружелюбные взгляды, из-за занавесок, а сидевшие рядком под колоннадой на каменной скамье с палками в руках старики глядели на них с откровенной издевкой. Когда археологи проходили мимо, последний в ряду смачно плюнул вслед Анхелю. Открывая дверцу машины, Кристино сказал:

– Это кончится большим скандалом.

Херонимо включил мотор, повернул руль и дал задний ход.

– До этого не дойдет, – сказал он. – Алькальд приведет их в чувство. Он знает, что мы прибыли сюда с благословения властей. И не рискнет пойти против Мадрида.

При подъеме на холм машина забуксовала, заурчала и еще до поворота поползла вниз; всем троим пришлось выйти, чтобы удержать ее на склоне. Когда крутой поворот миновали, показалось большое ореховое дерево; с нижней толстой ветки свисали какие-то темные предметы, и Кристино в ужасе подался вперед.

– Господи помилуй! – содрогнулся он. – Они их повесили!

Херонимо остановил машину, засмеялся:

– Да это куклы!

На легком ветерке под еще голыми ветвями раскачивались, словно два пугала, две туго набитые соломой, одетые в лохмотья куклы. Анхель выскочил из машины и повернулся к первой кукле.

– Глядите, – сказал он.

Между лохмотьями пиджака виднелся приколотый булавкой листок бумаги, а на нем: «Дон Лино»; на рваной темно-красной одежде второй куклы было каракулями выведено: «Пелайя».

Перепуганный Анхель посмотрел на Херонимо:

– Послушай, давай все бросим, а? Местные прямо взбесились.

Фибула ткнул в него большим пальцем:

– Анхелито на месте не сидится.

Херонимо пожал плечами и сел в машину,

– Хватит вам, поехали наверх. Все это выдумки козопаса. Хороши мы будем, если станем обращать внимание на угрозы какого-то чокнутого.

На небе по-прежнему не было ни облачка. Плодоносный, сладостный свет, как в начале осени, мягко золотил вершины горной цепи, По дну долины бежала речушка, поблескивая между голых ив, и едва уловимый аромат лаванды доносился до вершины холма, хотя цвести ей было не время. В верхнем квартале без устали лаяла собака. Херонимо наклонился и поднял сито.

– Ладно, засучим рукава, – сказал он, подходя у груде вынутой земли. – Прежде всего кончим просеивать. Потом займемся этой проклятой структурой, из-за нее я всю ночь глаз не сомкнул.

В последней порции просеянной земли никаких сюрпризов не оказалось. Они кончили просеивать, и Херонимо скользнул на дно ямы, вслед за ним Кристино, а Фибула и Анхель собрались снимать план стены. Внезапно до них долетел снизу громкий колокольный звон. Изумленный Кристино прикусил верхнюю губу и с тревогой пояснил:

– Бьют в набат.

Херонимо поглядел на свои старые, увесистые часы.

– Без четверти десять, – сказал он, – Может быть, звонят к мессе?

Анхель подошел к краю уступа.

– Идите сюда! – закричал он, – Внизу что-то происходит. Вся деревня собралась. Смотрите вон туда!

Херонимо, Кристино и Фибула быстро подбежали к нему. Красный трактор с прицепом, полным людей, державших на плечах кто мотыгу, кто косу или серп, стоял в верхнем квартале и словно кого-то или чего-то ждал. Отчетливо было слышно тарахтенье мотора. В нижнем квартале дюжина парней, казавшихся отсюда совсем крохотными, суетилась вокруг какого-то «лендровера» и что-то в него грузила. На площади неторопливо собирались жители деревни, а какой-то мужчина ковылял от группы к группе и словно бы давал какие-то указания. Колокола звонили все исступленней.