Вдруг он замолчал, улыбнулся и, не переставая трясти сито, заговорил высоким фальцетом:

– Сеньоры, из земли мы вышли и в землю уйдем, но пока мы на земле, она может говорить с нами с такой же ясностью, как палимпсест.

Анхель, высунув от усердия язык, тряс сито с несколькими пригоршнями земли; он громко расхохотался.

– Диас Рейна! – торжествующе закричал он, словно загадку разгадал.

– Оставьте вы в покое доброго дона Лусьо. Забудем о нем, – сказал Кристино.

– Почему забудем? – отозвался Херонимо. – Он хороший преподаватель.

Анхель недоверчиво посмотрел на него:

– Ты серьезно?

Вмешался Фибула:

– Он же зануда. Смахивает на проповедника.

– Его манеру читать лекции я не обсуждаю, но дело свое он знает.

Непрестанно мерно раскачивались сита, и куча просеянной земли понемногу росла. Со дна долины доносилось ровное жужжание трактора и частый перезвон колокольчиков – там шло стадо. Долина была как бы огромным резонатором. Анхель, стоявший на коленях с ситом в руках, внезапно перестал трясти его и с шутовским видом закричал:

– Вот это да! Мне повезло! Эврика!

Высоко подняв над головой маленький красноватый осколочек какого-то сосуда, он размахивал им, словно трофеем. Довольный находкой, Херонимо посмотрел на осколок.

– Ну-ка определи, что это такое, – сказал он, как на занятиях.

Подув изо всех сил на осколок, Анхель вытащил из кармана носовой платок и заботливо обтер кусочек керамики.

– Посмотрим, – сказал он, осторожно поворачивая его.

– Представь себе, что ты на экзамене.

Анхель вертел осколок, прикусывая кончик языка, и все никак не решался заговорить.

– Ну, если уж меня совсем прижмут к стенке, – наконец сказал он, – так я скажу, что кусочек этот – кельтиберский.

Разочарованный Херонимо только плечами пожал:

– После того, что мы видели утром, сказать это – все равно что ничего не сказать,

– Дай-ка мне, парень, – решительно вмешался Фибула, протягивая руку и склонив набок свою птичью голову.

Анхель отдал ему обломок. Фибула долго изучал его, покусывая губы. В конце концов засмеялся:

– И в самом деле, по этому обломку много не скажешь, – сказал он. – Не сомневаюсь, что он умеет говорить не хуже палимпсеста, только мне ни единой буквы не прочесть!

Он передал осколок Кристино, и тот медленно-медленно оглядел его, спокойно и внимательно. Через несколько секунд сказал с профессиональной краткостью:

– Керамика, обожженная на окисляющем огне. Кельтиберские влияния. Возможно, основание сосуда.

– Правильно, – сказал Херонимо, взял осколок и убрал его в кожаную сумочку. Потом прибавил: – Если подумать хорошенько, так ничего нового к тому, что мы увидели утром, он не добавляет.

В поднебесье, на разной высоте, прямо над ними парили грифы.

– Не по нашу ли душу явились эти субчики? – обратил на них внимание Фибула.

– Это же грифы, – сказал Кристино.

– Ну и что?

– А только то, что они не кусаются, друг. Они не хищники, а стервятники. Едят только падаль, так что, пока ты ноги не протянул, можешь их не бояться.

Фибула опустил глаза и снова стал раскачивать из стороны в сторону сито, напевая в такт свою песенку:

Анхель прервал его пение. Еще не тронутое бритвой лицо Анхеля сияло.

– Сегодня мне везет! – заорал он и протянул Херонимо какой-то малюсенький предмет, перепачканный землей, который Херонимо тщательно обтер пальцами и лишь потом принялся разглядывать.

– Обломок браслета, – сказал он, изогнув брови. Подождал, пока все подошли к нему, и заговорил снова: – Обратите внимание на чеканку. Как и на других многочисленных кельтиберских украшениях, здесь старались изобразить голову змея.

Груда просеянной земли стала выше непросеянной, а они, как неутомимые золотоискатели, все продолжали трудиться. Время от времени кто-нибудь из них выхватывал из сита оставшийся на сетке обломок керамики или еще что-нибудь и спешил показать Херонимо. Солнце заходило, и округлые увалы на противоположном склоне отчетливо выступали, освещенные его последними лучами, а скалы погружались в сумрак, сумрак трагический, влажный и холодный. Стоявшие против света растрепанные ветром дубы бахромой окаймляли вершины хребта. Вдруг они вздрогнули – где-то совсем рядом раздался хриплый, сердитый голос. Все подняли головы. Метрах в тридцати от них, взобравшись на вздымающуюся над дубняком скалу, стоял какой-то иссушенный солнцем человек, в берете, с торбой через плечо, и, размахивая дубиной, вопил: