— Что же ты натворил, поганец? — посетовал Ливнев. — Сколько народа загубил, детишек… Зачем?

— Вам все одно не понять, — ощерился Мытарий, — дьявольское племя… А только рано радуетесь! Придут за мной! От любой напасти охранят, из любых застенков вызволят!..

— Это кто же? — прищурился Ливнев.

— Да вот он и придет, — старец куда-то ткнул согнутым пальцем и зашелся хриплым смехом. — Берегись!..

В дверном проеме, подсвечиваемая со спины неверным светом лампадок и свечей, стояла фигура в монашьей рясе с надвинутым до середины лица капюшоном.

— Это что еще за клоун?… Ну-ка, яви свою физиономию!.. — Ливнев прищурился и сделал знак Шалтыю.

— Нет, — Ревин придержал монгола за плечо. — Погоди!..

Незнакомец медленно выступил под сумеречный свет. Двигался он настолько плавно, будто катился на колесах. Ливнев достал револьвер и пальнул незнакомцу под ноги, что, впрочем, никакого эффекта на последнего не произвело. Тот все так же неспешно плыл навстречу вооруженным господам.

— Это он, — Йохан проговорил негромко, но его все услышали. — Тот… тогда… в Царицыне…

— Вы уверены? — нахмурился Ревин.

— Я уверен. Желаете, продемонстрирую?.. — юноша храбрился, но выглядел чрезвычайно бледным, выдавая крайнюю степень волнения.

— Не стоит, — Ревин подхватил факел, качнул в руке и расчетливо метнул в фигуру, так, что горящее смолье чиркнуло по одежде. Ряса незнакомца занялась. Но тот не обращал на огонь никакого внимания. Все так же шел живым столбом пламени.

— Трепещите, сукины сыны, — возвысил голос старец, — перед посланцем Божим!.. — глаза его лучились неподдельным ликованием. Пылающая фигура приблизилась к Мытарию вплотную, взмахнула рукавом, и голова старца покатилась по мостовой.

— Не приближаться! — предостерег Ревин.

— Что же ты за тварь?.. — Вортош выставил перед собой пулевик и вдавил курок. Пули вышибали из горящей одежды снопы искр, но видимого вреда незнакомцу не причиняли. Наконец, сгоревшие лохмотья спали. Изумленным взорам предстала серая фигура, очертаниями напоминающая человека и заметно проглядывающаяся на свет. Некоторое время контуры сохранялись, потом принялись оплывать, сглаживаться, пока не превратились в бесформенную массу, заструившуюся по земле обратно к церкви, подобно облаку дыма. Господа глядели существу вслед, не сходя с места и пребывая в некоторой оторопи. В таком состоянии их и застали ворвавшиеся на площадь драгуны.

— Евгений Александрович, — позвал Ливнев, — у вас есть какие-нибудь догадки относительно… гм…

— Догадок нет… — Ревин вздохнул. — Утешит ли это вас, но с чем мы имеем дело, я знаю совершенно точно. А также со всей определенностью могу сообщить, что ваш покорный слуга не кто иной, как распоследний осел…

Вортош удивленно поднял брови:

— Не понимаю о чем речь, но в силу вашего авторитета, спорить не стану…

На кучера было жалко смотреть. Пятые сутки Евдокия заставляла колесить по округе, не больно-то принимая во внимание состояние дорог, да и вовсе их наличие. Возница уже не роптал, не бранился, не взывал к здравому смыслу, мол, таким манером коляска скоро рассыплется на ухабах или утонет в болоте. Лохматый, со всклокоченной бородой, он обреченно тянул вожжи, пробираясь от хутора к хутору неезжеными путями, больше похожими на звериные тропы. Савка выглядел не лучше, уже десяток раз пожалев, что навязался пассажиром. Как же! Евдокия засобиралась к родственникам. Не мог он усидеть дома, чтобы не свести знакомство с будущей, как-никак, родней. Впервые Савка видел, чтобы в гости ехали по карте. Ну, заблудила ты, так спроси людей, где, дескать, проживает такой-то и такой-то. Язык, он же до Киева доведет, не даром ведь пословица. Нет! Евдокия упрямо прочесывала село за селом, хутор за хутором. Савка желал только одного, чтобы к вечеру выехали к какому жилью, а не ночевали, как сегодня, в лесу, будто цыгане. Комарам на потеху…

— Надо коней попоить, — подал голос возница. — Вон и речка вроде… Выехали на берег. С одной стороны пологий, травянистый, с другой – встающий к небу кручей. Савка забрел по колено в воду и принялся с наслаждением плескаться, отфыркиваясь шумно, будто паровоз. Евдокия же приросла к месту, вперив прищур вдаль, за поворот, где над округой вздымались отлоги холмов, белые, видно от мела.

— Уфф! Уморила ты меня, Евдокия Егоровна! — пожаловался Савка. — Долго еще ехать нам?..

— Да уж, кажись, все… Приехали…

— Как приехали? Куда?

Евдокия не ответила. Подхватила юбки и, не разуваясь, пошла вброд. На середине ухнула по грудь, так что платье вздулось пузырем, но на другой берег выбралась.

— Иди-ка сюда, голубь мой! — позвала Савку, выкручивая мокрые юбки. — Дальше пешком погуляем, коляска утопнет здесь… Кучеру вели на этом месте ожидать!..

Савка благоразумно разделся до исподнего, одежку скрутил в узелок, проворчал недовольно: