Эрик вспомнил, что у нее были испачканы коленки — темные сырые пятна от земли на джинсах.

Она ушла в лес с ружьем, чтобы покончить с собой, подумал он.

Встала на колени в мох, сунула дуло в рот — но передумала, не решилась.

Когда он увидел ее на опушке леса, с ружьем, волочащимся по кустикам черники, она возвращалась в дом, к тому, от чего хотела бежать.

Эрик взял телефон и набрал номер комиссара.

— Йона Линна.

— Здравствуйте, это Эрик Барк.

— Эрик? Я собирался позвонить, но тут было до ужаса много…

— Ничего. Я…

— Я хотел сказать, — перебил Йона, — что ужасно, ужасно сожалею из-за газет. Обещаю проверить, где была утечка информации, когда шум уляжется.

— Да какая разница.

— Я чувствую себя виноватым — я убедил вас…

— Я сам сделал выбор и никого не виню.

— Лично я — хотя сейчас лучше не говорить об этом — все равно считаю, что подвергнуть Юсефа гипнозу было правильно. Мы же ничего не знали. Но вполне вероятно, что это спасло жизнь Эвелин.

— Вот насчет этого я и звоню, — сказал Эрик.

— Что такое?

— Я кое о чем подумал. У вас есть время?

Эрик услышал, как Йона что-то двигает. Похоже, он подтащил стул и сел.

— Да. Время есть.

— Когда мы были на Вермдё, возле теткиного дома, — начал Эрик, — я сидел в машине и увидел женщину среди деревьев. У нее в руках был дробовик. Как-то я понял, что это Эвелин, и подумал, что ситуация может стать опасной, если она вдруг столкнется с полицией.

— Да, она вполне могла начать стрелять через окно. Если бы решила, что видит Юсефа.

— Сейчас, дома, я опять думал про Эвелин, — продолжал Эрик. — Я увидел ее между деревьями. Она медленно шла к дому, в одной руке несла дробовик, и дуло волочилось по земле.

— И?

— Если человек боится за свою жизнь, разве он станет так носить ружье?

— Нет.

— Я подумал, что она ушла в лес, чтобы покончить с собой, — сказал Эрик. — Джинсы были испачканы на коленках. Она наверняка встала на колени во влажный мох, направив дуло в лоб или в грудь, но потом передумала, не решилась. Вот что я думаю.

Эрик замолчал. Услышал, как комиссар тяжело дышит в трубку. Где-то на улице завыла автомобильная сигнализация.

— Спасибо, — сказал Йона. — Поеду поговорю с ней.

Допрос Эвелин должен был проходить в одном из кабинетов тюрьмы. Чтобы сделать унылую комнату уютнее, кто-то поставил на письменный стол красную жестянку с рождественским печеньем и икеевский подсвечник с электрическими свечами на окно. Эвелин и ее сопровождающий из группы поддержки свидетелей уже сидели на своих местах, и Йона включил запись.

— Я знаю, что мои вопросы могут показаться сложными, — тихо сказал он и глянул на девушку. — Но я был бы благодарен, если бы вы ответили на них как можно подробнее.

Эвелин молча рассматривала свои колени.

— Потому что я не думаю, что молчание пойдет вам на пользу, — мягко добавил комиссар.

Эвелин даже не шелохнулась, продолжая созерцать коленки. Сопровождающий, мужчина средних лет с пятнами щетины на лице, равнодушно взирал на Йону.

— Я начну, Эвелин?

Она покачала головой. Комиссар ждал. Наконец она подняла подбородок и встретилась с ним взглядом.

— Вы пошли в лес с ружьем, чтобы покончить с собой? Или нет?

— Да, — прошептала она.

— Я рад, что вы этого не сделали.

— А я нет.

— Вы уже пытались делать это?

— Да.

— Раньше?

Она кивнула.

— Но не до того, как явился Юсеф с тортом?

— Нет.

— Что он сказал?

— Не хочу об этом думать.

— Почему? Из-за того, что он сказал?

Эвелин выпрямилась на стуле и сжала губы.

— Не помню, — еле слышно произнесла она. — Вряд ли он сказал что-то особенное.

— Вы собирались застрелиться, — напомнил Йона.

Девушка поднялась, подошла к окну, выключила и снова зажгла подсвечник, вернулась на стул и села, сложив руки на животе.

— Неужели нельзя оставить меня в покое?

— Вы этого хотите? Именно этого?

Эвелин кивнула, не глядя на комиссара.