Шрифт:
Валентин поднял голову, счастливое выражение на лице тускнело, в глазах появилось что-то тревожное и злое... Интересно, как далеко зашли отношения Галины и Бурнакова... Нет, нет, не может этого быть... И все же.
Лист бумаги, только что торопливо исписанный, уже разорванный лежал в корзине. Никаких писем не нужно, со временем все объяснится.
На сердце легла привычная тяжесть.
17
С тех пор, как Тачинский увидел Тамару и Зыкина вместе и узнал, что они скоро поженятся, — а это было известно уже всему поселку, — ом стал избегать встреч с девушкой. Где-то в глубине сердца затаилась на нее обида, но внешне все узнавали в нем прежнего Тачинского, каким он был до романа с Тамарой: он почти круглосуточно был на шахте, и уже не в кабинете, а чаще всего — в забоях... Испытания угольного комбайна шли с переменным успехом: бывали случаи, когда агрегат работал безотказно в течение двух-трех суток, но часто машина стояла.
...Однажды вечером, когда комбайн пошел на полный ход и получилась заминка из-за подачи порожняка, Тачинский возмутился работой транспортников.
— А если комбайн пойдет теперь без перерыва, что вы будете делать? — напустился он на Зыкина. — Из-за вашей халатности машину останавливать не будем... Идите и сейчас же организуйте бесперебойную подачу вагонов.
Зыкин ушел.
Спустя полчаса Тачинский прошел мимо дежурных слесарей, ремонтирующих только что остановившийся электровоз.
И вдруг, уже отойдя в полутьму штрека, он услышал голос, от которого остановился, как вкопанный...
— Замечаете, ребята, как главный инженер кричит теперь на нашего начальника? Кричать-то бы еще ничего, но если вспомнить, что наш начальник отбил у него бухгалтершу, то...
Тачинский не поверил своим ушам... Вот какие разговоры, оказывается, вызывает его требовательность к Зыкину? Значит, справедливо или нет будет он требовать с Зыкина, а люди будут думать, что все это — в отместку за Тамару? Как же это устранить? Ведь получится нехорошо, если так подумают, услышав людские пересуды, Клубенцов и Шалин. Откровенно говоря, им-то как раз Тачинский и не хотел давать лишний козырь против себя... Но как же избежать этого? И совсем неожиданно Марк Александрович нашел выход...
...Вернувшись из шахты, он зашел к Шалину.
— Семен Платонович... Я больше не могу работать с Зыкиным...
— Почему? Или Зыкин не выполняет ваших распоряжений?
— Не то... Тут дело личное.
И Тачинский, вздыхая и хмурясь, рассказал о том, что среди шахтеров носятся слухи, подобные тому, который он сам лично услышал сегодня.
— М-да... Положение неважное... — Шалин сидел в раздумье.
— А что, если нам поговорить откровенно с Зыкиным?
— С Зыкиным? Нет, нет...
— Подумай, Марк Александрович... Это внесет ясность в ваши отношения.
Тачинский резко встал и направился к выходу. Подойдя к двери, в раздумье остановился и обернулся.
— Ну что ж, я согласен... Но прежде вы с ним переговорите сами... Мне... мне не хочется рассказывать ему... о своих отношениях с Тамарой.
Выйдя на шахтный двор, Марк Александрович остановился. «Ну вот, теперь я поставлю тебя в такие условия работы, какие мне хочется», — подумал он о Зыкине, невольно оглядываясь вокруг. На землю уже навалилась густая ночь, плотная, безветренная, тихая.
...Медленно ползла вверх по террикону вагонетка, вот она перевернулась, и по горе посыпались камни. Тихо и ритмично посапывали шахтные механизмы. И Тачинскому, наблюдавшему за всем этим, вдруг подумалось, что еще совсем недавно он был здесь полным хозяином, к его слову прислушивались, его распоряжения беспрекословно выполнялись... А теперь... Теперь уже не то, и он здесь лишь потому, что все равно должен работать, иначе не проживешь. Вокруг все странно чужое, противное ему... И Шалин, и Клубенцов пришли сюда позднее, но смогли повернуть все так, что он оказался здесь лишним... А чем они отличаются от него, чем? Тем, что с рабочими за ручку здороваются? Или тем, что до полночи сидят на шахте? Но... А впрочем, не к чему голову ломать, все равно он свою жизнь устроит лучше их. В тресте знают его как способного инженера, а мнение начальства — кое-что значит...
Послышались шаги... Мимо, не заметив главного инженера, быстрым шагом прошел Зыкин. «К Шалину», — решил Тачинский и, спустившись с крыльца, медленно зашагал в поселок.
Вот еще один «новатор». Упрямый, как черт, а того не знает, что всегда себе во вред. Правда, Тамара... Да, да, Тамаре он почему-то нравится... Почему же она отдала ему предпочтение?
С этими беспокойными думами Тачинский пришел домой. Включил в квартире свет, взялся читать газеты, но не смог.
Встал, щелкнул выключателем и подошел к распахнутому окну... В темную комнату плыл теплый воздух августовской ночи: он угадывался по свежему аромату крыжовника, черемушника и еще каких-то трав из палисадника, раскинутого возле окон.
Такие же запахи были в саду, когда он приходил туда к Тамаре... Неужели все кончено? Нет! Нужно не ждать любви, нужно завоевывать ее. И, прежде всего, унизить Зыкина, доказать всем, и прежде всего Тамаре, что работник он никчемный. Уж ей-то это не будет безразлично, и она задумается еще не раз, кого из них выбрать... А приступить к этой сложной, умной игре надо, не теряя времени. Пусть-ка кто-нибудь теперь, после разговора с Шалиным, придерется, что он несправедлив к Зыкину.