А спустя час после ухода Зыкина в кабинете парторга сидел Коротовский.

— Ну, Николай Филиппович, знаешь, что мне от тебя нужно? — весело улыбнулся Шалин. — Хочу я на одно дело натолкнуть тебя... Дело такое, что ты сразу весь загоришься... Только это после... — он серьезно посмотрел на старого горняка. — Сейчас вот что... Расскажи-ка, что за ссора произошла у вас с начальником участка? Только говори, чтобы я все понял.

— А что тут понимать? — пожал плечами Коротовский. — Он покричал, я послушал. На этом все и кончилось.

— Только ли на этом? Мне, например, больше известно. Говорят, что не любят транспортники нового начальника. Верно это?

Коротовский сдвинул брови:

— Рабочий класс уважает справедливых людей, Семен Платонович, а этот... школьник... Э, да что там говорить! Выучат, извините за выражение, молокососа, а он и начинает мнить о себе... А того не поймет, что на наши, народные деньги учился...

— Верю, верю... — перебил Шалин. — Но только анархистом коммунисту нигде не позволено быть. Знаешь это сам, не мне тебе объяснять...

— Знаю, конечно, — сдвинул брови старый горняк. — Да только очень уж быстро нынешняя молодежь нос-то кверху задирает...

— А вот и надо подсказать. Доказать, что все мы — и молодые, и старые — делаем одно общее дело... Заметь — общее... А все эти дрязги только отвлекают нас, отнимают столько времени... Но не в этом дело, я с тобой совсем о другом, Николай Филиппович, хочу поговорить...

Шалин встал и, пройдясь по кабинету, остановился за стулом Коротовского.

— Нас с тобой, партийцев, не может не волновать такое положение на участке. А ведь у вас семь коммунистов там... Почему никто не задумался, не встревожился, что работать стали день ото дня хуже, почему не помогли Зыкину?

— Не обращался он, а Санушкин, наш партгруппорг, не догадался такого вопроса поставить перед коммунистами.

Коротовский поймал мгновенную усмешку Шалина и подумал, что говорит первые подвернувшиеся слова. «Эк, куда я полез...» — досадливо поморщился он.

— Вот об этом Санушкине я и хочу говорить... — Шалин отошел от Коротовского, задумчиво прошелся до стола. — Вот об этом я и думаю, Николай Филиппович... — повторил он. — Санушкин хороший машинист, но, мне кажется, в партгруппорги не годится. Понимаешь, совсем недостаточно для партийного руководителя группы быть только передовиком самому... Так ведь?

— Понимаю... Трудная работа, — согласился Коротовский.

— Трудная? А по совести-то говоря, чем трудней работа, тем она интересней. — Шалин помедлил и вдруг сказал: — Значит, справишься с этой работой?

— Конечно, то есть как я... — с этой работой?! Но ведь...

— Санушкина придется освободить. Руководство группой, как я думаю, коммунисты поручат тебе, Николай Филиппович.

— А выйдет что у меня, Семен Платонович? Это все же с людьми работать, а не машину водить.

— Люди-то такие, как и ты, почему же не выйдет? Смелей, уверенней берись за дело... Дело-то, сам знаешь, смелых любит... И в первую очередь помоги Зыкину разобраться во всем.

— В чем помощь-то нужна? Он же грамотный, сам все знает.

— Опыт грамотой не приобретешь, так ведь? У тебя, Николай Филиппович, — опыт, у Зыкина — знания, да вам сам черт не страшен будет! — Шалин подал руку. — Ну что же, договорились? Не мне тебя учить, какую помощь нужно Зыкину, сам на месте увидишь. Но сделай так, чтобы это была настоящая помощь... Личные отношения в сторону... А потом, я уверен, вы еще как сдружитесь, водой не разольешь...

Идя домой, Коротовский во всех мелочах вспоминал разговор с парторгом. Значит, помочь надо Зыкину... А как помочь, коли человек этой помощи, может быть, не желает? Эх, нелегкое это дело.

Начальник шахты пришел в этот вечер к Комлеву.

— Ну, Петр Григорьевич, принимай гостя. Привык к вашему дому, когда здесь раньше жил.

Переступив порог, он сразу же скинул плащ и прошел в комнату спокойным, ровным шагом, словно был в собственной квартире.

— А моя старуха обижалась на вас, Иван Павлович, — поднялся навстречу старый горняк. — Не заходит, говорит, загордился...

— Ну, уж это ты прибавил, — Феоктиста Ивановна появилась из кухни, вытирая на ходу передником руки. — Здравствуй, Иван Павлович! Знала я, что нашего дома ты не минуешь. А что не к нам жить-то пошел?