Когда же въезжали в сырые, низкие и местами грязные лощины, были видны золотисто-медные, поднимающиеся по склонам гор сосновые рощи: по дну лощины в окаймлении густой, колыхающейся зеленой стены осоки, навевая воспоминания далекого беззаботного детства, журчит широкий ручей. Проезжали дрожащий мост из ошкуренных березовых жердей, медленно под натужное гудение мотора машины поднимались в гору, и снова глазу открывалась широкая и раздольная лесная ширь... И так — всю дорогу.

Лишь когда показались дома поселка и проехали новый мост через широкую бурливую речку, Валентин вспомнил о том, что заставило его поехать в Ельное.

...Долго, очень долго бродил он после ссоры с Галиной по городским улицам, размышляя, как быть дальше.

«Ну, вот и все... — хмурил он лоб, стараясь отбросить эту отупляющую угнетенность, — таков финал моей жизни в Шахтинске. Да, это — все! Не нужно закрывать глаза на то, что я здесь лишний. Надо действовать и немедленно... Надо ехать... Но куда? На родину? Нет, нет, бежать я не имею права. Я должен знать, чем все это кончится».

Лишь в сумерках пришел он домой.

Галины не было. Где она, Валентин не представлял, а спрашивать у Нины Павловны не хотелось.

«Все равно теперь», — подумал Валентин, сел за стол, раскрыл книгу, попытался читать, но сосредоточенность не приходила. Встал, прошел в кухню, закурил.

А мысли в голове возникали одна за другой, расплывчатые — без начала, без конца. В какой-то миг всплыл образ Ефима, и Валентин уцепился за него: «Да, да, к нему, к нему нужно ехать... Там я буду знать все о здешней жизни».

И теперь, когда пришло решение, снова подумал о Галине.

...Она пришла поздно вечером, робкая, молчаливая... Тихо прошла в комнату, неслышно разделась и юркнула под одеяло. Услышав из кухни, как тяжело скрипнули пружины кровати, Валентин снова закурил. И курил долго, до тех пор, пока не стало подташнивать. Тогда, прополоскав рот, умылся и лег, отвернувшись от Галины. Если бы она сейчас хоть слово сказала ему, многое в их дальнейших отношениях было бы по-другому. Но она молчала, как молчат тогда, когда чувствуют свою вину, и это все больше убеждало его, что она опять была с Бурнаковым. В сердце Валентина рождались и пропадали десятки резких слов, которые бы заставили ее вскочить с кровати, уйти, куда угодно, лишь бы она не была с ним рядом, безмолвная, притихшая, но оттого, что этих слов было слишком много, оттого, что они, все больше наполняя его гневом, беспорядочно теснились в голове, он молчал... Да и к чему говорить ей то, в чем она не нуждается, что и без него известно ей? Да, скажет она, я виделась с ним, а тебе что? Все равно же ты бессилен нам помешать!..

Нет, нет, только не это, только пусть не будут сказаны эти слова, так легче... Завтра же он уедет... Да, да, уедет, и пусть сплетники толкуют это, как бегство, как неспособность довести дело до конца... Пусть! Но это я решил, и какое им дело до меня? Я плюю да них, плюю потому, что я прав перед собой. Ехать отсюда, как и положено делать третьему лишнему.

Проснувшись поздно утром, Валентин по тишине в комнате решил, что он один... Но нет, Галина сидела у стола, занятая работой... Вот она настороженно оглянулась на него, но, встретив его взгляд, встала и начала собираться.

— Подожди... — сказал он, приподнимаясь и думая, что сейчас она уйдет, а ему надо же сказать, что он уезжает.

Она остановилась у двери, строго глядя на него, но он не знал, что она уже готова была к примирению. Он прочитал в ее глазах лишь нетерпенье, желание поскорее уйти и потому сказал без обиняков:

— Я уезжаю сегодня.

— Уезжаешь?! Куда? — она сделала шаг к нему, по лицу ее словно полыхнуло отблеском жаркого пламени, оно сделалось румяным и очень красивым. Но уже в следующий момент на щеках и на лбу проступило что-то мелово-бледное.

— Не знаю... — но он не мог обманывать ее и потому добавил: — Пожалуй, в Ельное...

— По Зиночке соскучился? — дрожащими губами, сказала она и выбежала за дверь.

Валентин, вскочил, начал торопливо одеваться, надеясь догнать ее и все объяснить, но дверь уже снова открылась..

Галина с непередаваемым презрением смотрела на него.

— Что ж, поезжай... — заговорила она тихо. — Там тебя примут, есть кому принять... Может, так же бессовестно и ее обманешь, и к третьей поедешь... Ты же вольный человек, а дур на белом свете много... Не я о тебе плакать не буду, не думай.

— Подожди, давай поговорим... — мрачно сказал Валентин, больно задетый той холодностью, с которой она смотрела на него.

— А о чем нам говорить? Ты уже решил.

— На свиданье торопишься? — вдруг вспомнил он Бурнакова.

— Ну и хотя бы... — вызывающе бросила Галина. — Не одному же тебе....

— Замолчи! — крикнул он, бросаясь к ней, а когда опомнился, Галины уже не было в комнате. По лестнице дробно стучали каблучки ее туфель.