Валентин ласково посмотрел на Комлева.

— Спасибо, Петр Григорьевич... Вы больше, чем врач, вы замечательный человек...

— Ну, ну, с комплиментами-то осторожней надо обращаться, — смутился Петр Григорьевич. — Я под тебя не подделывался, я правду высказал. Да и не успокаивать я пришел, а узнать, чем ты дышишь. И узнал такое, что стыдно ребятам на шахте рассказывать.

— А как там, на шахте? — заинтересовался Валентин.

Петр Григорьевич улыбнулся:

— Ну вот, теперь вижу, что в тебе крепкая закваска — наша, горняцкая.

Они стали обсуждать шахтовые новости, будто Валентин лишь сутки не был в забое.

Когда Комлев начал прощаться, в прихожей послышались шаги.

— Галина от Клубенцовых идет, — пояснил Валентин. — С сынишкой в гости ходили. Я уже научился угадывать ее шаги; а Саньку Окунева еще у дома всегда узнаю: с шумом ходит парень. Частенько он наведывается ко мне, спасибо ему.

Вошла Галина с сыном. Лицо ее разрумянил холод, на бровях и волосах, там, где они были не закрыты шалью, сверкали капельки растаявших снежинок. Петр Григорьевич, не бывший здесь уже около двух недель, невольно отметил, что на ее лицо лег отпечаток беспокойства и чего-то неуловимого, сходного с выражением нервной усталости.

— Ну, пора мне... Заждалась, наверное, старушка дома-то. Она у меня, как все жены, очень беспокойная. Что только на своем веку не испытала: и в обвалы я попадал, и с дури, еще в молодости, пьяным до бессознания напивался, а она до утра ходила искала меня. Пришлось на другой день прощенья просить у нее, и с тех пор правило появилось у меня: пить только дома и меру знать. Эх, жены, жены... Свиньями мы частенько перед своими женами оказываемся. — Петр Григорьевич так пристально посмотрел на Валентина, что тот не выдержал, отвернулся.

— Ну, всего доброго.

Несколько минут после ухода Комлева в комнате стояла неловкая тишина. Такая тишина стояла здесь и вчера, и позавчера, но сейчас Петр Григорьевич словно накалил ее своими словами: тишина стала Валентину невмоготу.

— Галя... — тихо позвал он и сам не узнал своего хриплого незнакомого голоса.

— Да... — после молчания ответила Галина, не двигаясь со стула около кроватки сына.

— Подойди...

Она подошла, и Валентин, взглянув в ее строгое, хмурое лицо, вдруг ощутил, что не найдет сейчас ни одного слова, которое сломало бы отчуждение, легшее между ними, которое стерло бы в ее сознании все те слова, какими он подавлял вот уже несколько дней ее попытки к примирению.

— Давай не будем сердиться? — сказал Валентин, вглядываясь в ее окаменевшее лицо.

— Давай... — пожав плечами, тихо сказала она, отводя затуманившийся взгляд. И он понял: нет, она не верит ему, — ведь слишком чужими и злыми были слова, что срывались с его губ и вчера, и позавчера, и неделю назад. Валентин устало закрыл глаза, прислушиваясь к волнами бьющейся в уши тишине — тугой, настороженной, жгучей тишине... В нем горела жажда смять этот непонятный, невидимый барьер между ними, но как это сделать, он не знал. И он молчал.

Едва Тачинский вошел в свой кабинет, потирая озябшие пальцы, явилась посыльная.

— Иван Павлович уже давно вас спрашивает, — сказала она. — С двух часов не может найти.

— Хорошо, — поморщился Тачинский и стал снимать меховой реглан.

— Сказать, что вы сейчас придете? — робко переспросила рассыльная, берясь за ручку массивной двери.

— Я же сказал, что приду. Идите!

Посыльная испуганно юркнула в дверь, не зная, чем рассердила главного инженера. Но она ошиблась: Марк Александрович крикнул потому, что настойчивость посыльной мешала ему сосредоточиться и обдумать то, что произошло с ним во время этой поездки в трест.

Улыбаясь Марк Александрович неторопливо зашагал по кабинету... Все же приятный человек этот Худорев. А как изменился: в нем появилась какая-то спокойная солидность и что-то этакое строго начальническое, просто не подумаешь, что он всего лишь рядовой работник технического отдела треста. После ельнинской шахты это явное понижение, а Худорев такой важности напустил на себя. Хорошо то, что он обещал посодействовать в переводе в город. Хотя... мало это от него зависит.

В дверь снова постучали, и вошла все та же рассыльная.

— Вас... — несмело начала она, не закрывая дверь, но Тачинский грубо оборвал ее:

— Не ходите больше сюда! Я сказал, что приду.

Он подошел к столу и, резко отодвинув кресло, сел. Черт знает, как за мальчишкой присылают, контролируют каждый час.

Тачинский встал из-за стола, но в этот момент дверь открылась и вошел Клубенцов. Мгновенье он пристально смотрел на Тачинского, затем резко сказал:

— Все не можете с барскими привычками расстаться? Мол, я нужен начальнику шахты, пусть и приходит... Так не один я, все начальники участков ждут, с обеда из-за вас откладывается совещание...