Вопреки общепринятым представлениям, столь свойственным тем, кто смотрит со стороны, жизнь в государственных учреждениях — далеко не мед, и это более чем справедливо и по отношению к Главному Архиву, где со времен, которые мы не имеем права назвать незапамятными потому лишь, что именно эта структура отвечает за память про все и вся, соединились, благодаря постоянным и непрестанным усилиям сменяющих друг друга главных хранителей, все возвышенности и низости государственной службы, в результате сделав из чиновника существо совершенно особого склада, в одно и то же время с толком пользующееся тем физическим и духовным пространством, круг которого очерчен его навостренным пером, и бесконечно от этого пространства зависимое. Выражаясь проще и имея в виду более точное постижение общих закономерностей, обозначенных в вышеприведенной преамбуле, скажем, что сеньор Жозе должен решить некую задачку. Памятуя, ценою каких трудов он, сломив бронированную регламентациями оборону вышестоящего начальства, сумел вырвать у него позволение уйти со службы на несчастные полчаса раньше, благодаря чему и не был застигнут с поличным мужем юной жилицы из квартиры на втором этаже слева, мы с вами без труда поймем, какая тревога томит его ныне, днем и ночью, пока он подыскивает благовидный предлог вкупе с уважительной причиной попросить не час, а два, да не два, а все три часа, могущие понадобиться для того, чтобы плодотворно посетить школу и всласть поскрести по ее архивным сусекам. И тревога эта, навязчивая и постоянная, не замедлила проявиться в участившихся ошибках, в рассеянности, в приступах неодолимой дневной сонливости, проистекающей от ночной бессонницы, и в итоге сеньор Жозе, до сей поры считавшийся различными своими начальниками чиновником исполнительным, аккуратным и дельным, навлек на себя суровые замечания, выговоры, взыскания, призывы к порядку, которые, впрочем, приводили его только в еще большее замешательство, не говоря уж о том, что он, если бы все же когда-нибудь решился высказать предполагаемую просьбу, в ответ мог бы ожидать теперь только и исключительно гарантированный отказ. Положение обострилось до такой крайности, что после безрезультатного обсуждения сначала старшими делопроизводителями, а затем и заместителями хранителя стало очевидно, что не остается ничего иного, как повергнуть его на рассмотрение самого шефа, которому в первые минуты она, сложившаяся то есть ситуация, представилась до такой степени абсурдной, что он не сразу взял в толк, о чем, собственно говоря, речь. Вопиющее пренебрежение сотрудника своими обязанностями, столь тяжко оскорблявшее традиции Главного Архива и исключавшее возможность проявить снисходительность и найти сколько-нибудь смягчающие обстоятельства, если только таковые вообще имели право на существование, может быть до известной степени оправдано только не менее тяжкой болезнью. Именно об этом сеньор Жозе, представший перед хранителем, и был спрошен: Вы что, больны. Да нет, здоров. Если здоровы, как тогда объяснить, что в последнее время вы работаете из рук вон скверно. Не знаю, может быть, это потому, что я плохо сплю. Значит, все же больны. Да нет, я всего лишь плохо сплю. Вы плохо спите, потому что больны, потому что здоровый человек спит хорошо, если только у него на совести нет какого-нибудь греха, какого-нибудь предосудительного деяния, эту самую совесть гнетущего, а чистая совесть — это очень важно. Совершенно верно. Так вот, если ваши ошибки проистекают от бессонницы, а та, в свою очередь, — от угрызений совести, необходимо установить причину, понять, что вы натворили. Да ничего я не натворил. Этого быть не может, единственный человек здесь, который не допускает промахов, это я, да что с вами вообще происходит, что вы уставились на телефонный справочник. Отвлекся, извините. Опять же это дурной знак, вам ведь известно, что, когда я с вами разговариваю, смотреть полагается только на меня, как предписано правилами внутреннего распорядка, и я единственный, кто имеет право отводить глаза. Да, конечно. Ну, так в чем ваш грех. Не знаю. Значит, дело обстоит еще хуже, нежели мне показалось сначала, забытые грехи — самые тяжкие. Я всегда стремился исполнять свои обязанности. Сведения, которые мне предоставили в отношении вас, свойства удовлетворительного, но это лишний раз доказывает, что причиной служебного несоответствия является грех не забытый и не давний, а теперешний и свежий. Совесть моя молчит. Совести вообще молчат больше и чаще, чем следует, и потому люди придумали законы. Понимаю. Я должен был принять решение. Да. И я его принял. Да. Налагаю на вас штраф в размере дневного жалованья. Сеньор Жозе, увидев, как блеснула искорка надежды, спросил: Только штраф, или и от работы тоже отстраняете. Я лишаю вас жалованья, а отнюдь не работы, вспомните, что совсем недавно были отпущены со службы на полчаса раньше, и не воображайте, что скверная работа будет вознаграждена еще одним выходным. Не буду. Я для вашего же блага и в интересах дела хочу, чтобы взыскание послужило вам уроком и вы как можно скорее стали таким, как раньше. Понятно. И все на этом, больше не задерживаю, идите работать.

В отчаянии и чуть ли не в слезах, вконец расстроенный сеньор Жозе отправился, куда было сказано. За те считаные минуты, что длился трудный разговор с шефом, работы у него на столе прибавилось, словно прочие младшие делопроизводители, воспользовавшись его затруднительным положением, тоже решили на свой собственный страх и риск покарать нерадивого коллегу. Кроме того, несколько человек за барьером ждали своей очереди. И все стояли именно к нему, и вовсе не случайно, и не потому, что, войдя, решили, будто отсутствующий на рабочем месте сотрудник должен быть не в пример симпатичнее и внимательнее тех, кто сидел за своими столами, нет, именно они, ну, не столы же, разумеется, а сидевшие за ними указали посетителям, к кому им следует обратиться. Поскольку должностные инструкции требовали отдавать безусловное предпочтение личному приему граждан перед бумажной работой, сеньор Жозе направился к барьеру, зная, что за спиной у него продолжает хлестать бумажный ливень. Все пропало. Теперь, после предупреждения и последовавшего за ним начета, следовало навсегда выбросить из головы всякую надежду, что ему в обозримом будущем позволят уйти раньше, прийти позже на час, на полчаса, на минуту, даже если бы он измыслил заведомо немыслимое рождение сына или более чем сомнительную кончину дядюшки. Здесь, в архиве, память хранится долго, держится упорно, изглаживается медленно, так медленно, что полностью не исчезает никогда. Соверши сеньор Жозе какое-нибудь, пусть хоть самое незначительное упущение по службе, ему и десять лет спустя напомнят о нем во всех подробностях. Вероятно, это и имел в виду шеф, говоря, что наихудшие из всех грехов — те, что на первый взгляд кажутся забытыми. А для сеньора Жозе, угнетенного трудами, мучимого думами, весь этот день был нескончаемой голгофой. И покуда одна часть его сознания давала пояснения посетителям, заполняла и скрепляла печатями бланки, оформляла документы, другая монотонно проклинала судьбу и случай, в конце концов превратившие-таки в болезненное любопытство то, что даже и самым краешком бы не должно было задеть воображение человека благоразумного и уравновешенного. Шеф совершенно прав, думал сеньор Жозе, интересы Главного Архива превыше всего, живи я нормальной жизнью, никогда бы не ввязался, в мои-то года, в коллекционирование всех этих актеров, балерин, епископов и футболистов, это глупо, это бесполезно, это смехотворно, и, нечего сказать, хорошее наследство оставлю я по себе, счастье еще, что некому его оставить, и, конечно, все это оттого, что живу один, вот если бы у меня была жена. Дойдя до этого пункта, мысль запнулась, а потом двинулась по другому пути, и был он, надо сказать, узок и извилист, и при начале его виднелась фотография маленькой девочки, а в конце стояла, если стояла, живая, реальная, взрослая женщина, которой сейчас тридцать шесть лет, разведенная: А зачем я ее ищу, зачем и для чего, и что буду с ней делать, когда найду. Мысль снова оборвалась, резко шарахнулась назад, отступая по собственным следам: А как ты ее найдешь, если тебя не пускают на поиски, спросил он себя, а тот не ответил, занят был, объяснял последнему в очереди посетителю, что свидетельство о смерти, за которым тот пришел, готово будет завтра.

Однако есть вопросы поразительного упорства, которые не отступятся ни за что, и вот один из них вновь напал на сеньора Жозе, когда он, измученный душевно, изможденный телесно, вернулся наконец к себе домой. Рухнул, можно сказать, на кровать пластом, ибо хотел заснуть, забыть лицо шефа, несправедливое наказание, но вопрос, скользнув, улегся рядом, прошелестел: Не можешь ее найти, не дают тебе, и на этот раз нельзя было сделать вид, что занят с посетителем, но тем не менее сеньор Жозе притворился непонимающим, ответил, что все же попытается изыскать способ, ну а нет, значит, нет, выбросит эту мысль из головы, однако вопрос не унялся: Как же легко ты сдаешься, стоило ли тогда подделывать мандат и заставлять ту пожилую симпатичную даму из квартиры в бельэтаже направо рассказывать о своем греховном прошлом, это вообще-то очень нехорошо, некрасиво так вот втираться к людям и вызнавать у них подноготную. И от воспоминания о мандате сеньор Жозе во внезапном испуге осел на кровать. Он носил бумагу в кармане, ходил с нею все эти дни, и представьте, что было бы, если бы по той или иной причине выронил ее или, еще того чище, упал бы обморок, лишился чувств, что при его нервозности немудрено, и кто-нибудь из сослуживцев, безо всякой задней мысли, расстегнув ему пиджак, чтоб легче дышалось, обнаружил бы белый конверт с грифом Главного Архива и сказал бы: А что это такое, и вот сперва младший делопроизводитель, потом старший, потом зам, а потом дошло бы и до самого хранителя. Сеньор Жозе, не в силах больше думать, что бы последовало за этим, вскочил с кровати, бросился к висевшему на спинке стула пиджаку, вытащил из кармана мандат и, в тревоге озираясь по сторонам, стал соображать, куда же его, черт побери, спрятать. Ни один из шкафов не запирался, и все его немногие пожитки были доступны для первого попавшегося воришки. Тогда сеньор Жозе вгляделся в свои рядком стоявшие на полках коллекции, в них ища выход из затруднительного положения. Вытянул папку епископа и вложил конверт в нее, епископ, обретший славу благодаря своему милосердию, большого интереса вызвать не должен, это же не велогонщик и не пилот Формулы Один. Вздохнув с облегчением, снова улегся, но вопрос был уж тут как тут: Дело не в мандате, можешь прятать его, можешь показывать, он тебя не выведет на эту женщину. Я уже говорил тебе, что найду способ. Очень сомневаюсь, шеф связал тебя по рукам и ногам, шагу не даст ступить. Дождусь, пока все утихнет. А потом. Не знаю, авось осенит какая-нибудь мысль. Ты можешь решить вопрос прямо сейчас. Как. Позвонить ее родителям, сказать, что говорят из Архива, и попросить адрес их дочери. Нет, этого я делать не стану. Завтра отправишься к ней, я и представить себе не могу ваш разговор, но, по крайней мере, извлечешь из этого смысл. Скорей всего, я, увидев ее перед собой, не захочу с ней говорить. Если так, зачем тогда разыскивать ее, зачем ты изучаешь ее жизнь. Я ведь собираю материалы и на этого вот епископа, однако же не собираюсь когда-либо с ним разговаривать. Мне это представляется абсурдом. Да, так и есть, однако пришло время сделать что-нибудь абсурдное. Иными словами, если ты все же найдешь женщину, она не узнает, что ты разыскивал ее. Скорей всего, не узнает. Да почему же. Не могу объяснить. Так или иначе, ты даже в школу ее не попадешь, школы, как и Главный Архив, по выходным дням закрыты. В Архив я могу войти, когда мне заблагорассудится. Тоже мне, подвиг, туда ведет вот эта дверь. В одиночку тебе там бывать не приходилось и не придется. Я иду туда, куда идешь ты, и делаю то, что делаешь ты. Вот и продолжай. Да я-то продолжу, а вот ты в школу не попадешь. А вот посмотрим. Сеньор Жозе поднялся, благо время было к ужину, если заслуживала этого слова та легчайшая еда, которую он привык потреблять вечером. Он продолжал размышлять и в процессе, потом вымыл тарелку и стакан, собрал со скатерти крошки, не переставая при этом думать, и потом, словно это движение явилось неизбежным следствием надуманного, открыл дверь на улицу. Напротив, на другой стороне улицы, стояла кабина телефона-автомата, ну, если не под рукой, то всего лишь в двадцати шагах находился кончик нити, которая привела бы его к голосу, дала бы ответ, и тогда в том или ином смысле завершились бы поиски, и он мог бы спокойно вернуться домой и вновь завоевать доверие шефа, и мир, прокрутившись по собственному незримому следу, вернулся бы на свою всегдашнюю орбиту и обрел бы глубокий покой, присущий тому, кто просто ждет часа, когда все исполнится и сбудется, если, конечно, все эти слова, столько раз произносимые и повторенные, имеют хоть какой-нибудь реальный смысл. Сеньор Жозе не перешел улицу, а вернулся домой, надел пиджак и плащ, а уж затем вышел.

Два раза пришлось пересаживаться с одного автобуса на другой, прежде чем он достиг цели. Длинное двухэтажное здание школы было обнесено высокой решетчатой оградой. Пространство перед ним, клочок земли, где там и сям виднелись низкорослые деревца, предназначалось, надо полагать, для рекреаций. В окнах было темно. Сеньор Жозе огляделся, улица, несмотря на непоздний час, была пуста, тем и хороши эти отдаленные от центра кварталы, особенно если пришло время закрыть окна, и жители сидят по пенатам, и снаружи ничего не видать. Сеньор Жозе дошел до самого конца улицы, пересек ее и по другой стороне направился к школе, шагая медленно, как тот, кто вышел подышать вечерней прохладой и кого никто не ждет. У самых ворот наклонился, как если бы только сейчас заметил, что шнурок развязался, старый, сильно поношенный трюк, который никого давно уже не обманет, но все же за неимением лучшего, по недостатку воображения еще применяется. Локтем толкнул калитку, и она подалась, ибо не была заперта на ключ. Сеньор Жозе методически смастерил второй узелок рядом с первым, выпрямился, потопал о землю, проверяя прочность уз, и продолжил путь, однако несколько быстрее, чем прежде, как если бы вдруг вспомнил, что все-таки кто-то его ждет.

А остатки недели прожил сеньор Жозе так, словно исполнял собственные свои мечты. Ко всеобщему удивлению, не допускал по работе ни единой ошибки, не отвлекался, не путал бумаги, и невообразимые объемы их, прежде вызвавшие бы у него справедливый, хоть, разумеется, и немой протест против бесчеловечного обращения, жертвами коего спокон веку становятся младшие делопроизводители, принимал покорно и безропотно, без слова упрека, без вздоха укоризны. Хранитель издали дважды останавливал на нем взгляд, а мы ведь знаем, что не в его обычае смотреть на подчиненных, тем более — низшей категории, однако духовная энергия сеньора Жозе достигла такой степени сосредоточенности, что было попросту невозможно не почувствовать ее в вечно напряженной атмосфере архивного присутствия. В пятницу, перед самым окончанием рабочего дня и совершенно неожиданно для всех шеф преступил все правила, попрал обычаи, осквернил традиции, вверг всех сотрудников в столбняк ошеломления, когда, направляясь к двери и проходя мимо стола сеньора Жозе, на миг задержался и спросил: Вам лучше. Сеньор Жозе ответил в том смысле, что да, что гораздо лучше, бессонница больше не мучит, на что шеф сказал: Беседа пошла вам на пользу — и вроде бы намеревался еще что-то добавить, облечь в слова внезапно и только что пришедшее в голову соображение, но замкнул уста и удалился, лишь сказанным и ограничившись, ибо отменять ранее наложенное взыскание было бы уж и вовсе неслыханным нарушением дисциплины. Прочие младшие делопроизводители, а также старшие и даже оба зама глядели на сеньора Жозе так, словно впервые его увидели, что в сущности недалеко от истины, ибо слова шефа преобразили его, как с поправкой на обстоятельства происходит при крещении младенца, когда в купель погружают одно существо, а извлекают из нее уже другое. Сеньор Жозе сложил бумаги на столе, затем дождался своей очереди на выход, поскольку по внутреннему регламенту первым покидал присутствие старший по возрасту зам, за ним следовали старшие делопроизводители, за ними — младшие, а второму заму в соответствии с установленным порядком надлежало выйти последним и запереть двери. Против обыкновения, сеньор Жозе не сразу обогнул здание Главного Архива, чтобы попасть к себе домой, а сначала прошелся по окрестным улицам, заглянул в три магазинчика и в каждом сделал покупку, в одном приобретя полкило свиного жира, в другом — махровое полотенце, а в третьем — какой-то маленький предмет, который уместился у него в ладони и был упрятан им в боковой карман пиджака, поскольку не нуждался в том, чтобы его завернули или упаковали. И лишь затем сеньор Жозе пошел домой. А после полуночи из дому вышел. В такой час автобусы уже почти не ходили, лишь изредка где-то вдалеке пролетал случайный, и потому сеньор Жозе во второй раз с тех пор, как ему попался формуляр неизвестной женщины, решил взять такси. Он чувствовал какое-то сосание под ложечкой и слышал какой-то звенящий гул в ушах, но голова не поддавалась панике прочего организма, оставалась спокойна, а может быть, просто не в состоянии была думать. Была минута, когда сеньор Жозе, скорчившись на заднем сиденье, словно боялся, что его заметят, еще пытался представить себе, что воспоследует за этим, как может измениться вся его жизнь, если затеянное им дело не удастся, но мысль юркнула за стену, сказала: Я отсюда не выйду, и он понял, что она хочет уберечь его, уберечь не от страха, но от трусости. Немного не доезжая до цели, он попросил таксиста остановиться и недальний оставшийся путь проделал пешком. Руки держал в карманах застегнутого на все пуговицы плаща, сжимая свертки с жиром и с полотенцем. В тот миг, когда свернул на ту улицу, где стояла школа, упало несколько капель, и тотчас же вслед за ними шумно хлестнули по мостовой толстые струи. Еще со времен классической древности принято говорить, что фортуна благоприятствует отважным, и в данном случае благоприятствовать поручено было дождю, а иначе говоря, этим занялись непосредственно сами небеса, поскольку, окажись кто-нибудь в этот поздний час на улице, он, конечно, заботился бы о защите от ливня и не обратил бы внимания на эволюции облаченного в плащ господина, который укрылся от потопа с неожиданной для своего возраста прытью — вот только что был здесь, и вот уж и нет его. Сеньор Жозе, стоя под деревом, чувствуя, что сердце колотится как безумное, дышал часто и трудно и дивился тому, до чего же проворно движется, это он-то, который в плане физических упражнений не поднимался, простите за каламбур, дальше последней ступени стремянки в Главном Архиве и один бог знает, с какой охотой. С улицы заметить его нельзя, так что можно надеяться, что, если осторожно перемещаться от дерева к дереву, он сумеет добраться до школьных дверей. Он убедил себя, что сторожа внутри нет, во-первых, потому, что свет в окнах как раньше не горел, так и сейчас не горит, а во-вторых, школы подвергаются нападениям только в самых особых, можно сказать — исключительных случаях. Особым и исключительным был как раз его случай, и потому-то он и стоял здесь, имея при себе полкило свиного жира, полотенце и алмаз-стеклорез, ибо именно этот маленький, не нуждавшийся в упаковке предмет и лежал у него в кармане. Тем не менее следовало все еще раз обдумать. Попытка проникнуть в здание с фасада была бы чистейшим безрассудством, с какого-нибудь обитателя квартиры на верхнем этаже в доме напротив вполне станется подойти к окну, чтобы убедиться, что дождь хлещет с прежней силой, да и заметить, как некто возится у школы, многие, конечно, и пальцем не пошевелят, чтобы пресечь злокозненное деяние, а наоборот — задернут штору и вернутся в постель, сказавши: Да и черт с ним, но есть и другие, те, кто не спасает мир разве что потому, что он этому противится, и вот они-то наверняка тотчас вызовут полицию и выбегут на балкон с криками: Караул, воры, а ведь сеньор Жозе не заслуживает такого жесткого слова, самое тяжкое его прегрешение — в том, что он предъявляет поддельные документы, но ведь об этом только мы с вами и знаем. Он обошел дом кругом, может быть, отсюда будет легче попасть, подумал сеньор Жозе и, вероятно, оказался прав, если вспомнить, в каком забросе и беспорядке часто пребывают зады дома, сколько там наваливают всякого хлама вроде старой ломаной мебели, ящиков и коробок, ожидающих, когда снова пригодятся и понадобятся, жестяных банок из-под краски, битого кирпича, и лучше этого ничего быть не может для того, кто вздумал смастерить из подручных средств лестницу, долезть по ней до окна да проникнуть в дом. Многое из перечисленного и вправду обнаружил сеньор Жозе, но все это было сложено у стены, как понял он, тщательно пощупав там и тут и поняв, что уйдет много времени и труда, чтобы отобрать и извлечь из кучи то, что будет в наибольшей степени соответствовать структурным задачам по воздвижению пирамиды, по которой предстояло карабкаться. Вот если бы я сумел взобраться на крышу, пробормотал он, и, надо признаться, идея в принципе была неплоха, ибо всего на две пяди выше того места, где верхняя часть этого портика примыкает к стене, имелось окно. Да, идея была, можно сказать, превосходна, но трудноосуществима, потому что скат крыши, и без того шедший под острым углом, под таким дождем стал, наверно, ужасно скользким, продолжал размышлять про себя сеньор Жозе. И почувствовал, что теряет кураж, как и должно было произойти со всяким, кто не изучил науку ограблений, кто не брал уроков у мастеров квартирных краж, а он ведь даже не озаботился предварительно осмотреть место действия, ибо, когда убедился вчера, что ворота не заперты, расценил это как подарок судьбы и, ее не искушая, решил от добра добра не искать. В кармане у него лежал фонарик, которым он пользовался в архиве, ища нужные формуляры, но здесь его включать не хотелось бы, ибо одно дело темнеть пятном во тьме и другое, несравненно худшее — бродить в круге света, оповещая всех: Эй, я здесь. Он притулился под навесом, слыша, как дождь неутомимо барабанит по кровле, и не зная, что предпринять. На задах школы тоже росли деревья, и даже еще выше и раскидистей, чем с фасада, и если за ними в глубине стояли какие-нибудь дома, то они были не видны. Ну, раз они, то и я, смекнул сеньор Жозе и, еще минуточку поколебавшись, включил фонарик и быстро провел лучом из стороны в сторону. Да, он не ошибся, на виду оказалась годная ко всяческому применению, отвечающая всем его требованиям груда разнообразной железной рухляди. Снова зажег фонарик, но на этот раз направил луч вверх. И увидел лежащую несколько отдельно, как нечто такое, что может время от времени понадобиться, лесенку. А когда увидел, то от того ли, что открытие это произошло так неожиданно, от внезапного ли и невольного воспоминания о подпотолочных высотах Главного Архива, шарики у сеньора Жозе заехали за ролики, каковое выразительное и широко бытующее выражение доходчиво и образно обозначает головокружение, когда и если произносящие эти слова уста по простонародному своему происхождению не рождены для подобной изысканности. Лесенка не дотягивалась до окна, но позволяла взобраться на крышу навеса, ну а уж там, боже, помоги.

Потревоженный таким образом Бог решил помочь сеньору Жозе в его предприятии, и это совершенно неудивительно, если вспомнить, какое, с тех пор как стоит этот мир, какое, говорю, неимоверное количество грабителей счастливо возвращались из своих набегов, причем не только навьюченными всяким добром, но при этом еще целыми и невредимыми, то есть не постигнутыми Его карой. Чем иным, как не божьим промыслом, объяснить то обстоятельство, что рифленые бетонные полосы, образующие крышу этой пристроечки-портика, были мало того, что на концах не гладки, но и снабжены по граням резными выступающими бортиками, и перед этой обольстительной вычурой так опрометчиво не устоял архитектор. Благодаря им и невзирая на крутизну ската, стеная, кряхтя, ломая ногти, сбивая носы башмаков — ногу сюда, руку туда, — сеньор Жозе и сумел вскарабкаться. Ему теперь остается только войти, а нам — сказать, что в качестве громилы и взломщика наш герой будет использовать методы, совершенно вышедшие из употребления, старомодные, чтобы не сказать, допотопные. Во время оно, а когда и где, в книге ли или в документе, неизвестно, он вычитал, что свиной жир и пушистое полотенце суть неотъемлемые принадлежности того, кто с преступными намерениями собирается вырезать алмазом стекло, и вот этими-то не менее преступными орудиями он в слепой вере и вооружился. Для ускорения дела он мог бы просто высадить окно, однако, вынашивая замысел, опасался, как бы не всполошить округу звоном разбитого стекла, который неизбежно последует за толчком, и, хотя непогода со всем набором своих шумов, конечно, уменьшала риск, счел за благо с неукоснительной строгостью придерживаться веками испытанной методики. И потому, утвердившись на спасительном бортике и чувствуя, как впивается в колени жесткий бетон, сеньор Жозе начал алмазом вырезать стекло у самой рамы. Потом, тяжело дыша от непривычных трудов и неудобной позы, намазал, как мог, стекло свиным жиром, дабы не пропало втуне вмешательство его или того, что от него осталось, поскольку неимоверные усилия, потребовавшиеся, чтобы вскарабкаться сюда, превратили сверток в бесформенную липкую массу, а уж каковы были последствия ее воздействия на состояние одежды, легко себе представить. Тем не менее сеньор Жозе сумел относительно равномерно намазать жир по всей поверхности стекла довольно толстым слоем, а затем плотно прижать к нему полотенце, которое перед этим изловчился, конвульсивно скособочась, извлечь из кармана плаща. Теперь следовало точно рассчитать степень нажима с тем, чтобы толчок не вышел ни таким слабым, что его пришлось бы повторять, ни чересчур сильным, ибо это свело бы на нет магические свойства пропитанной жиром махровой ткани. Левой рукой прижав, чтоб не соскользнуло, полотенце, сеньор Жозе правую сжал в кулак, отвел ее слегка назад, а затем коротко и резко выбросил вперед, произведя звук отрывистый и негромкий, как выстрел из пистолета с глушителем. Получилось с первого раза, что весьма похвально для новичка. Два или три маленьких осколка все же упали внутрь, но на это можно не обращать внимания, внутри ведь никого нет. Поливаемый дождем сеньор Жозе еще несколько секунд оставался распластан на скате крыши, собираясь с силами и торжествуя победу. Затем потянулся всем телом, просунул руку в открывшийся оконный проем, нащупал шпингалет, господи мой боже, что за жизнь у воров, открыл створку, ухватился за подоконник и, перебирая панически задергавшимися по утрате опоры ногами, сумел подтянуться, перекинуть одну, потом другую и наконец плавно, как древесный листок, оторвавшийся от ветки, спорхнуть по ту сторону окна.

Уважение, издавна питаемое нами к фактической достоверности, и элементарное стремление не обмануть простодушных ожиданий тех, кто склонен, быть может, воспринять перипетии этого неслыханного поиска в качестве череды событий правдоподобных и связных, настойчиво побуждает нас немедленно разъяснить, что нет, не с плавностью древесного листка, оторвавшегося от ветки, опустился по ту сторону окна сеньор Жозе, но, напротив, рухнул с громом и шумом, как повалилось бы под корень подрубленное само это дерево, хотя мог бы, в сущности, потихоньку соскальзывать со своего временного прибежища, пока не почувствовал бы пол под ногами. По силе удара, по череде немедленно последовавших болезненных ощущений во всем теле он еще прежде, чем убедился в этом воочию, понял, что место, где довелось приземлиться, было продолжением или, вернее, внутренностью этого самого портика-пристройки, и оба служили для хранения всякой ненужной всячины, причем в первую очередь — именно это место, а уж потом, за недостатком места, — то. Дожидаясь, когда выровняется дыхание и уймется дрожь в руках и ногах, сеньор Жозе несколько минут посидел неподвижно, а по истечении этого срока зажег фонарик, предусмотрительно осветив лишь пол перед собой, и заметил меж громоздившейся с обеих сторон мебели проход, ведущий прямо к двери. С тревогой подумал, что она, вероятно, заперта на ключ и в таком случае придется ее вскрывать или выламывать без подходящих для сего дела приспособлений, но зато с неизбежным грохотом. Там, снаружи, по-прежнему лило, и жители окрестных домов, должно быть, спали, но полагаться на это не стоит, есть ведь люди, спящие столь чутко, что комарик зажужжит — они проснутся, встанут с кровати, отправятся на кухню выпить воды и, обратив случайный взор в окно, увидят в стене школы черный прямоугольник и, наверно, скажут: Вот растяпы, в такую непогоду оставили окно открытым, или: Если память мне не изменяет, это окно всегда было закрыто, ветром, похоже, распахнуло, никому и в голову не придет, что туда мог забраться вор, и в сем последнем пункте они явно дадут маху, хотя, с другой стороны, сеньор Жозе, напомним о нем еще раз, не воровать туда забрался. А сейчас он подумал было, что надо бы закрыть окно, чтобы снаружи не заметили рефракцию, но сейчас же засомневался, стоит ли, и решил оставить, как есть: пусть думают, что ветром распахнуло или кто-то по небрежности забыл запереть, а если закрою, сразу станет заметно, что стекла нет, тем более что стекло было матовое, почти белое. И, убедив себя, что остальное человечество придет к тем же умозаключениям, что и он сам, сеньор Жозе опустился на четвереньки и пополз меж шкафами к двери. Которая оказалась не заперта. Он вздохнул с облегчением, предвидя, что иных препятствий ему на пути не встретится. Теперь требовался удобный стул, а еще лучше — диван, чтобы провести в покое остаток ночи, а если позволят разгулявшиеся нервы — то даже и соснуть. Как опытный шахматист, он рассчитал последовательность ходов, ибо и в самом деле не очень трудно, если, конечно, ты уверен в непосредственных и объективных причинах, распахнуть веер возможных и вероятных последствий и их превращений в причины, вытягивая бесконечную цепь следствий причин следствий и причин следствий причин, однако мы уже знаем, что в случае сеньора Жозе дело так далеко не зайдет. Людям благоразумным покажется нелепостью сначала бросить младшего делопроизводителя прямо к волку в пасть, а потом, словно мало явил он отваги, оставить его здесь на весь остаток ночи и на весь завтрашний день, рискуя тем, что кто-либо, лучше, нежели он, разбирающийся в природе открытых окон, застигнет его на месте преступления. Но признайтесь однако, что еще большим безрассудством было бы отправить его бродить по школе, включая по дороге свет. Сопоставить открытое окно и горящий свет в доме, где заведомо отсутствуют законные обитатели, — эта умственная задача, согласитесь, по силам любому, и этот любой, сколь бы ни был он беспечен, в таких случаях вызывает полицию.

Сеньор Жозе чувствовал, что все тело у него ломит и ноет, очевидно, он и колени ободрал, может, и до крови, этот вывод позволяют сделать неприятные ощущения, причиняемые касаниями брючной ткани, а кроме того, был насквозь мокр и перемазан с головы до ног. Он сбросил плащ, с которого текло, подумал: Найти бы какое-нибудь помещеньице без окон, зажег бы там свет, и еще бы туалет найти, где бы ополоснуться, ну хоть руки вымыть. Ощупывая дорогу, открывая и закрывая двери, он отыскал, что искал, сперва комнатку без окон, но с полками, заваленными всякими канцелярскими принадлежностями вроде карандашей, тетрадей, чернильниц, пачками и разрозненными листами бумаги, шариковыми ручками, ластиками, линейками, угольниками, транспортирами, рисовальными наборами, тюбиками с клеем, коробочками с цветными мелками и прочим, укрытым от взоров. При свете он смог наконец оценить ущерб, причиненный восхождением. Колени оказались ободраны не так сильно, как представлялось, ссадины были неглубокими, но болезненными. При свете дня сеньор Жозе и безо всякого электричества обнаружил бы белый шкафчик, имеющийся в каждой уважающей себя школе и содержащий средства первой помощи, как то: спирт, перекись водорода, вату, бинты, пластыри и прочее — в таком разнообразном изобилии, какое и понадобиться-то человеку не может. А вот плащу уже ничего не поможет, он погублен навек, пропитан насквозь мерзостной субстанцией под названием свиной жир: Спиртом, что ли, попробовать, подумал сеньор Жозе. Он пошел искать туалет и, по счастью, искал недолго, найдя то, что ему требовалось и что, судя по царившим внутри порядку и чистоте, предназначалось для учителей. Окно, тоже выходившее на зады, было, помимо матовых стекол, ему необходимых гораздо больше, нежели тому, через которое проник в школу наш злоумышленник, снабжено еще и деревянными ставнями, и вот благодаря им он сумел зажечь свет и вымыться не вслепую и не на ощупь. Затем, почувствовав известный прилив сил и в определенной степени приведя себя в порядок, отправился выбирать себе место для ночлега. Хотя в пору его молодости не было еще школ, подобных этой размерами и устройством, он, однако, знал, что не бывает школы без директора, директору же приличествует иметь собственный кабинет, а в кабинете не может не стоять диван, как раз такой, какого просило сейчас его тело. И сеньор Жозе продолжал открывать и закрывать двери, заглядывая в классы, коим слабый рассеянный свет, проникавший с улицы, сообщал нечто фантасмагорическое, превращая ученические парты в ряды гробниц, учительскую кафедру — в подобие древнего жертвенника, а доску — в ту скрижаль, на которой подводится итог всему и всем. Подобные пятнам, которые время оставляет после себя на коже людей и предметов, свисали со стен карты звездного неба, мира и отдельных стран, таблицы, демонстрировавшие гидро– и орографию человека, канализационную систему его крови, магистрали и развязки пищеварительного тракта, слож-ноподчиненность мускулов, сообщенность нервов, арматуру костей, кузнечные мехи легких, мозговые лабиринты, а также в разрезе представлены были глаз и половые органы. Классы сменяли друг друга, по всей протяженности коридоров, опоясывавших здание, витал запах мела, столь же древний, как запах тела, ибо нет недостатка в тех, кто уверенно полагает, будто Бог, прежде чем замесить глину, из которой намеревался вылепить человека, сначала все же набросал кусочком мела на поверхности первой в истории мироздания ночи эскизик мужчины и женщины, отчего и вселилась в нас непреложная и ни с чем несравнимая уверенность в том, что мы были, есть и будем прахом и что однажды ночью, такой же непроглядно-глубокой, как та, первая, быть перестанем. Кое-где тьма была столь густа и плотна, что казалась сплошь затянутой черным сукном, а кое-где озарялась фосфоресцирующим, мерцающим аквариумным свечением, какое не могли бы дать уличные фонари, если только, проходя сквозь оконные стекла, не преображались их лучи. Припомнив тот бледный свет, который вечно клубился над столом шефа, окруженным готовой вот-вот пожрать его тьмою, сеньор Жозе пробормотал: В Архиве все иначе, а когда прибавил, словно почувствовав необходимость ответить самому себе: Вероятно, чем больше разница, тем сильнее сходство, а чем сильней сходство, тем разительней отличия, то еще не знал, до какой же степени он прав.