Шрифт:
На улице ее остановила какая-то женщина:
Что с тобой, хорошая моя?Отчего ты плачешь в три ручья?И Катерина прерывающимся от рыданий голосом ответила:
Я могу вам сказать, почему я печальная:все кругом говорят, будто я гениальная.Я сижу над уроками — не разгибаюсь.Виновата ли я, что всегда расшибаюсь?Она хотела сказать «всегда ошибаюсь», но женщина этого не знала и, подумав, что девочка бредит, отвела ее к врачу.
Врач осмотрел «больную» и велел ей сказать «резеда». Катерина тут же сказала, правда на свой лад:
— Лебеда!
Доктор, конечно, подумал, что она смеется над ним, но у нее и в мыслях ничего подобного не было. Напротив, она надеялась, что этому замечательному доктору удастся наконец-то вылечить ее от необычного дефекта речи, и смело начала:
Рассказать давно хочупро болезнь мою рвачу,но, к несчастью, не бываладо сих пор у коновала…Врач пришел в ярость: это было слишком — назвать рвачом и коновалом такую знаменитость, как он! И где? В Поэтонии, славящейся своими вежливыми жителями! Нет, он этого так не оставит! И доктор вызвал полицейского, с тем чтобы тот препроводил Катерину к родителям и посоветовал поместить ее в Дом поэтического перевоспитания.
По дороге, упираясь изо всех сил, Катерина попыталась растолковать полицейскому, что, собственно, произошло:
— Верьте, я сама не рада…Я ошиблась… Вот засада!..Можно было вас не звать:я хотела расстрелять…Полицейский содрогнулся. Откуда ему было знать, что под «засадой» Катерина подразумевала «досаду», а произнося страшное слово «расстрелять», имела в виду мирное «рассказать»? Уверенный, что имеет дело с особо опасной преступницей, он защелкнул на ней наручники и вместо дома доставил ее в тюрьму.
Дверь камеры захлопнулась за ней, и Катерина долго-предолго плакала. Мало того, что бедняжку никто не понимал, никто не любил, так теперь ее еще и заперли в этих холодных стенах! Катериной овладело великое отчаяние, под бременем которого сердце ее сжалось в маленький комочек. Как только ей разрешили отправить родителям письмо, она написала:
«Я пишу из заточения.Ах, какое наслаждение:вашу дочь судить хотят!Нужен лучший автомат».Если верить записке, она жаждала крови, и, разумеется, никакого автомата мама с папой ей не прислали (в результате она осталась без адвоката). В то же время у родителей появилась надежда, что тюрьма исправит Катерину: если бы в тюрьме было очень плохо, разве она написала бы, что сидеть там — наслаждение?
Судья, знаменитый поэт с прекрасными голубыми глазами, спросил подсудимую:
Обвиняемая виновна?Да или нет?Пусть правдивым будет ответ.Катерина прижала руку к сердцу и торжественно поклялась:
Не виновата ни капли я,верьте мне, господин свинья!Все в зале суда так и ахнули. Прокурор вскочил на ноги: —
Не допущу такого позора.Требую смертного приговора!Какого позора? Что она сделала? Ответила на вопрос господина судьи, только и всего. И, веря в торжество справедливости, она закричала:
— Я не совершила преступления,но готова попросить отмщения!Она хотела сказать «прощения», но у прокурора не было причины не верить собственным ушам, и он пришел в еще большую ярость:
— Хорошо известно многим:никогда я не был строгим,но сейчас, как никогда,буду строгим, господа.Я преступницы подобной,невоспитанной и злобной,разрази меня гроза,не видал вовек в глаза.Пусть найдут, что я жестокий,умоляю суд высокийвнять призыву моему,посадить ее в тюрьму.Не на годик, не на десять —посолидней срок отвесить,в общем — что там говорить!к ста годам приговорить.Бедняжка Катерина похолодела от ужаса. Сто лет тюремного заключения! За что! Если допустить, что она нарочно грубила людям, даже и тогда подобный приговор — неслыханная жестокость. И она закричала об этом:
Чем я вам не угодила?Даже если я убила,за решетку тем не менееза такое преступлениене должны людей бросатьСправедливей — забодать…Но что она говорила? Она не сомневалась, что справедливее было бы не забодать ее, а оправдать: