Шрифт:
Члены Городского Совета побледнели, некоторые упали в обморок. Трудно было представить себе угрозу чудовищнее. С минуты на минуту могли рухнуть вековые устой: столетиями жители Поэтонии изъяснялись не иначе как в стихах, даже если заказывали чашку кофе или просили взвесить сто граммов колбасы. И вдруг своеобразие города, где все без исключения были поэтами, города грациозной рифмованной речи, лирических чувств и поэтического воображения. — вдруг своеобразие это канет в прошлое, и в каждой квартире, в каждом трамвае, на улицах и площадях зазвучит грубая, оскорбительная для слуха проза!
Совещание мэра с членами Городского Совета проходило на редкость бурно, но в конце концов отцы города пришли к единодушному решению, которое мэр, подойдя к окну, сообщил ожидавшей внизу толпе:
— Да, с вами поступили некрасиво.Негодованье ваше справедливо.Клянусь усами моего кота,что все поставлю на свои места.Толпа ликовала. Это была победа: требование демонстрантов признали справедливым. Еще бы! А ведь дело могло окончиться плохо — недаром члены Городского Совета не исключали возможности кровопролития.
Причиной недовольства, как выяснилось, послужило объявление, вывешенное в городской типографии:
«С мая месяца сего года заработная плата рабочих и служащих будет увеличена на 20 %».
До чего они дожили! Это возмутительно — их не считают за людей!
— Увеличивают зарплату без любви к нашему брату! — негодовали типографы, — Подобное объявление для нас оскорбление!
Все что угодно можно было стерпеть, но только не это: к ним посмели обратиться в прозе! Они ответят оскорбителям забастовкой, они сумеют постоять за себя! Они обрушат на врага его же оружие:
К нам обратились словами прозы!Они ответят за наши слезы.Друзья, в создавшейся обстановкеприбегнем к поэтической забастовке!К счастью, мэр города и члены Городского Совета, сами тонкие поэты, сразу же приняли сторону бастующих. Директор типографии был строго наказан: приговор обязал его переписать злополучное объявление. Люди вернулись на свои рабочие места лишь после того, как при входе в типографию появился новый текст, украшенный плавными завитушками:
«Радуйтесь (мы вашу радость разделим):близко прощанье с дождливым апрелем,май на пороге — веселый, цветущий,увеличенье зарплаты несущий.Хочется верить — окажутся кстатидвадцать процентов прибавки к зарплате».Поэтические традиции были соблюдены, справедливость восторжествовала, и жители Поэтонии продолжали изъясняться стихами, утонченно любезными, как прежде.
Правда, спустя некоторое время в городе случилось новое происшествие: на этот раз его виновницей оказалась девочка по имени Катерина.
То, что девочка не без странностей, можно было сказать, когда Катерина была еще совсем крошка, — с первых слов, которые она произнесла. Мама, наклонившись над колыбелью, уговаривала ее:
— Повторяй за мною: мама.Повторяй, не будь упряма.И Катерина лепетала:
— Прямо…
— Да не «прямо»! Ма-ма. Ма-ма.Повтори, не будь упряма.А Катерина говорила:
— Ра-ма, ра-ма…
— Да не «рама»! Ма-ма. Ма-ма.Ну прошу, не будь упряма!А Катерина говорила:
— Я-ма, я-ма…
Папу она упорно называла шляпой. Вместо слова «отец» произносила «глупец». А если просила воды, кричала: «Бить! Бить!»
Родители места себе не находили: такая маленькая — и такая непочтительная с отцом, да к тому же угрожает кому-то побоями. Разумеется, как все жители Поэтонии, они говорили стихами и на судьбу сетовали тоже в стихах:
— Наказанье — не ребенок!Драться и грубить с пеленок!.. — Ну и дочь! Хоть в голос плачь!Правда, время — лучший врач…Время, однако, шло, но Катерина оставалась неисправимой. Когда от первых разрозненных слов она перешла к первым фразам, вернее, к первым стихам, у нее получалось что-то в этом роде:
— Милые грабители,вашей милой крошкепоцелуйте ручки,поцелуйте рожки.Назвать мать с отцом грабителями! Неслыханная дерзость! И при чем тут рожки! Неужели это чудовище намекало на то, что оно способно не только драться, но и бодаться?