После непродолжительных раздумий Диболомы решили, что в большинстве — уважают.

— А теперь другой вопрос: уважаете ли вы всех, к кому обращаетесь на "вы"?

— Как правило — нет, — удивился Скип. — Это что же получается: форма вежливости — это вовсе не форма вежливости.

Из угла, занятого философом, послышался смех:

— Вот видите, вы уже сомневаетесь. Нет, форма вежливости таковой и является, но ведь вежливость — она не столько в уважении личных качеств сикараськи, сколько в признании его личного пространства.

Вот тут Диболомы действительно удивились:

— Личное пространство? В смысле — частная собственность, недвижимость?

— Нет, именно личное пространство, — Лой-Быканах сладко зевнул. — Эх, закурить бы…

— Надо?

— Нет, в завязке, я же говорил… Так вот, личное пространство сикараськи — это насколько близко она вас к себе подпускает. Чем ближе подпускает — тем меньше пространство — тем больше она вам доверяет… ну, или меньше боится.

Диболомы погрузились в крутые раздумья, а философ продолжал:

— А что делать, если личное пространство по той или иной причине не может быть регламентировано? Где взять необходимую дистанцию?

— Если чего-то нет, но очень нужно — это придумывают, — подал голос Скип.

— Умница, — похвалил философ. — Именно придумывают. И пресловутая форма вежливости — именно придуманная дистанция. Вы мне не доверяете и даете понять, чтобы я держался на расстоянии — говорите "вы". Едва барьер непонимания сломан, возникает доверие, то есть "ты".

— А если сикараська хамит? Она ведь тоже "тыкает"! — очнулся Уй. — Какое уж тут доверие?

— Пытается взломать твое личное пространство, — философ опять зевнул. — Так что между нами: доверие или дистанция?

Пока Диболомы решали сложный вопрос, Лой-Быканах уснул.

— Доверие! — радостно крикнули Уй и Дуй.

Ответом послужил могучий храп.

— Эй, а про смысл жизни? — возмутился Скип.

Но Уй убедил его не будить философа. В конце концов, куда он денется до завтра?

— Говори.

Патриарх не обернулся к Гыну, он продолжал о чем-то напряженно думать. Тем не менее визит мудреца не остался незамеченным, и Патриарх нашел нужным первым начать разговор.

— Я… — Гын попытался приветствовать Патриарха, но не смог.

Вопрос задать он тоже не сумел.

— Зачем пришел? — спросил Патриарх, не оборачиваясь.

— Я только посижу тут, рядышком… — пробормотал мудрец. — Я быстро…

Патриарх не ответил.

Мудрец плюхнулся задом на камни, тут же вскочил и поковылял обратно с максимально возможной скоростью. Он отчетливо понял, что не только не хочет знать, как устроена Среда Обитания, но даже более — яростно противится, чтобы узнали другие.

Гын вернулся к поверженным Рытркынам, и уложил Бздына рядом с Дыном. Малоприятное зрелище — наблюдать собственную разбитую голову в двух экземплярах. И чем они виноваты? Всего-то и хотели — узнать, как же все устроено в мире, а вон как получилось.

Вообще-то они и сейчас хотят. Это у них жизненная установка такая — хотеть. Все сикараськи хотят все знать, несмотря на то, что орешек знанья тверд, и тверд весьма. Но главным образом сикараськи хотят жить. Все их многочисленные хотения происходят от жгучего, словно блямба, желания жить.

Тяжело вздохнув, Гын покопался в складках своего плаща, потом обыскал Дына с Бздыном, нашел тинную труху — и густо засыпал раны.

Мироздание, думал он, осторожно ступая по мокрым круглым камням, оно ведь не только вокруг, оно и в словах. В этом все дело. Среда Обитания — всего лишь Среда. А слова — гораздо больше. Они гораздо больше, чем даже то, что за границей Среды.

Больше бесконечности!

Спустя какое-то время оба Рытркына зашевелились, а вскоре и очнулись.

— Ну надо же быть таким тупым! — простонал Бздын, разминая шею.

— Правда, Гын, ну зачем же так, — Дын ткнул пальцем в остывшие мозги, понюхал и аж заколдобился.

— Погорячился, — Рытркын-оригинал отвел взгляд. — Ладно уж, идите.

— А сам что? — Дын и Бздын, кряхтя и постанывая, встали на ноги.

Гын махнул рукой и побрел вдоль берега. Потом остановился, обернулся к недоумевающим мудрецам и попросил:

— Насчет слов у него спросите. Ну, если знает, конечно.