Поэтъ-Громскій и сплачъ-Врскій были всегда вмст:— и во время отрадныхь гуляній, и во время мимолетныхъ повтореній, и въ классахъ на безконечныхъ и монотонныхъ лекціяхъ профессоровъ. Дружба ихъ не колебалась.

Оставалось полгода до ихъ выпуска.

Въ одинъ вечеръ посл ужина, въ половин 10-го часа вечера. Громскій, одинокій и задумчивый, сидлъ въ класс. На длинномъ и высокомъ стол, окрашенномъ темно-зеленою краскою, стояла въ низкомъ оловянномъ подсвчник нагорвшая свча, едва освщая глубокую комнату. Въ послднее время дозорные взгляды товарищей начали подмчать, что Громскій какъ бы старался убгать своего друга, что онъ чаще прежняго уединялся и становился задумчиве. — Тихомолкомъ шли разные толки; вслухъ еще ничего не говорили.

Дверь скрипнула, Громскій вздрогнулъ и оглянулся. Передъ нимъ стоялъ молодой графъ.

— Что съ тобою, Викторъ? — безпечно произнесъ онъ, звая… — Вотъ уже три недли, какъ не одинъ я замчаю въ теб страшную перемну. Ужъ не грядущій ли экзамень заставляетъ тебя задумываться? Право, теб нечего бояться тупой ферулы профессора.

Викторъ горько улыбнулся.

— Ты слишкомъ мало знаешь меня, — возразилъ онъ, — иначе не вытаскивалъ бы грусти моей изъ такого мутнаго источника… Къ тому же разв моя задумчивость диковинка? — разв я въ первый разъ бгу отъ шума и зажимаю уши отъ пусторчья? Мн можно задумываться о будущемъ: передо мной еще лежитъ много труда: обокъ съ трудомъ долженъ я итти въ жизни, чтобы продлить существованіе. Теб извстно: я бденъ! я не имю имени въ свт…

Александръ! я не могу думать ни о жирныхъ обдахъ, ни о знаменитыхъ покровителяхъ, ни о блестящихъ друзьяхъ… И, произнеся эги послднія слова, юноша устремилъ боязливые и проницательные взоры на своего товарища.

— Врно ты вс эти дни вставалъ лвой ногой съ постели, — шутя замтилъ Врскій. — Какія черныя мысли! передъ нами разстилается необозримая зала удовольствій: роскошь, нга, очаровательныя женщины. Мы будемъ длиться всмъ, всмъ, даже и наслажденіями. Вдь ты мой единственный другъ, Викторъ? Я не измнюсь къ теб никогда. Мы такъ же, какъ теперь, будемъ неразлучны. Не правда ли?

— Мн кажется, ты позабываешь, что не всегда одна кровля будетъ соединять насъ. Какой-нибудь домикъ на Пескахъ, вросшій въ землю, слишкомъ далеко отъ грандіозныхъ палатъ Англійской набережной… Зыаешь ли, сколько верстъ разстоянія между ними? Для дружбы необходимо единодушіе, для единодушія — равенство… Раззолоченныя прихоти аристократа не сойдутся съ воздушными фантазіями плебея!

— Между нами нтъ никакого разстоянія, никакого различія! — съ примтнымъ негодованіемъ воскликнулъ Врскій… — Въ моихъ понятіяхъ существуютъ одн только нравственныя границы между людьми… Я знаю, что умъ и глупость никогда не могутъ сойтись. Разсужденія въ сторону, — прибавилъ онъ съ улыбкою. — Если бы какой-нибудь фокусникъ изобрлъ нравственные всы и мы захотли бы узнать, чей мозгъ потянетъ тяжеле, — право, я остался бы въ наклад… Кто жъ, какъ не я, долженъ дорожить посл этого твоей дружбой?

— Такъ ты не измнишься ко мн, такъ наша школьная дружба не будетъ казаться теб смшною?

— Да избавитъ тебя Аполлонъ отъ такой мысли! Такая мысль недостойна тебя! Ты всегда смотришь на міръ изъ окна пансіона въ радужное стеклышко поэзіи, а на меня вздумалъ смотрть въ какія-то закопченыя стекла! Брось ихъ ради Бога! взгляни на меня по0прежнему своими глазами, и я врно не буду теб казаться арабомъ.

Мы привели здсь этотъ разговоръ для того, чтобы точне показать читателямъ отношенія, которыя связывали Громскаго съ молодымъ графомъ. Наступило время выпуска — и они должны были поневол разстаться: графъ вступилъ въ военную службу; Громскіи нанялъ небольшую комнату въ Итальянской улиц. Графъ черезъ полгода произведенъ былъ въ офицеры; Громскій продолжалъ свое образованіе въ университет. Графъ на лихой четверн разъзжалъ по театрамъ и баламъ, кружился въ вихр большого свта и кружилъ другимъ головы; Громскій всякій день, несмотря на дождь и грязь, смиренно проходилъ пшкомъ опредленное пространство отъ Итальянской до Семеновскаго полка. Черезъ три года посл выпуска графъ былъ произведенъ въ поручики и назначенъ адъютантомъ къ своему дяд барону М**; Громскій получилъ аттестатъ на званіе кандидата. Графъ пріобрлъ много опытности, коротко ознакомясь съ свтомъ; Громскій остался съ прежними понятіями о людяхъ, потому что онъ такъ же, какъ и прежде, былъ далекъ отъ нихъ. Несмотря на все это, въ свободное отъ занятій время Громскій бывалъ у графа, графъ изрдка посщалъ Громскаго и одинаково былъ съ нимъ радушенъ. Но Громскій въ роскошномъ кабинет графа, окруженный новыми его друзьями — знатною молодежью, чувствовалъ себя лишнимъ, боялся разстроивать его своимъ появленіемь, но все не переставалъ любить его по-прежнему. Графъ въ тсной и голой комнат поэта былъ какъ бы не на своемъ мст, казался озабоченнымъ чмъ-то, нсколько принужденнымъ. Оба избгали разговора, который бы могъ напомнить имъ прежнюю ихъ короткость и оправдать Громскаго, котораго предположенія такъ скоро сбывались.

Онъ не скучалъ въ своемъ уединеніи, потому что ему некогда было думать о скук. Цлые дии просиживалъ онъ, углубленный въ чтеніе… Наука широкимъ и втвистымъ деревомъ раскидывалась надъ его головою, и онъ съ наслажденіемъ рвалъ плоды съ этого дерева. Любимымъ поэтомъ его былъ Шиллеръ; онъ изучалъ пламеннаго, вчно юнаго, вчно восторженнаго выродка изъ германцевъ… Двственная душа его отрадно разнживалась гармоніей небесныхъ звуковъ. Онъ дивился могущему, всеобъемлющему генію Шекспира и Гёте; онъ укрплялся въ борьб съ исполинами нмецкой философіи, заимствуя огъ нихъ стальную крпость рчи, быстрый лаконическій напоръ идей, и все это закаляя пламенемъ своей души, ярко и блистательно вспыхивавшей. — Время летло для него незамтно, и уже весеннее солнце 183* года рзко вонзало лучи свои въ тонкія и грязныя льдины Невы. Мартъ былъ въ половин. Утромъ 13-го марта Громскій шелъ по Большои Морской… Вдругъ карета, запряженная четвернею срыхъ рысаковъ, съ шумомъ подкатилась къ подъзду дома, къ которому подходилъ онъ. То былъ магазинъ Сихлеръ. Ступеньки кареты хлопнули, показалась очаровательная ножка, затянутая въ черный атласный башмачокъ, потомъ маленькая свтло-зеленая шляпка съ разввающеюся блондою, подъ шляпкой темная тесьма каштановыхъ волосъ и личико, будто сейчасъ снятое съ картины Рафаэля… Мигъ… Плнительная дама вспорхнула на лстницу и уже была въ магазин… Громскій, окаменлый, стоялъ у подъзда съ помутившимися глазами. Это было чудное, соблазнительное явленіе для затворника. Его идеалы: Теклы, Маріи, Маргариты, Дездемоны, вдругъ затснились въ голов его, путались, смшивались и уничтожались — предъ этимъ живымъ существомъ, предъ этою граціозною, едва мелькнувшею незнакомкою, образъ которой неизгладимо съ перваго мгновенія врзался въ растопившееся сердце юноши. Минута любви прозвучала на часахъ его жизни.

Надобно имть 20 лтъ, душу, стремящуюся ко всему высокому. сердце, несознаемо жаждущее любви, воображеніе, освященное величественнымъ заревомъ поэзіи, чтобы понять такую неуловимую вспышку. Не помню, кто-то сказалъ, что сердце юноши — пороховой ящикъ, и довольно одной пролетной искры, чтобы видть разрушающій взрывъ. Съ этого дня жизнь его совершенно измнилась: онъ большую часть своего времени сталъ проводить вн дома. Онъ взадъ и впередъ прохаживался по широкимъ улпцамъ Петербурга, съ одною надеждою, съ одною цлію встртить незнакомку. и надежда его сбылась только одинъ разъ въ длинный промежутокъ 2-хъ недль.

Наступилъ апрль меяцъ. Громскій не переставалъ быть на дозор, и читатели въ начал сей повети видли его среди улпцы безумно слдящаго прогремвшую карету и подвергавшагося опасности быть раздавленнымъ… То была его третья встрча съ прелестною дамою. Адъютантъ, отведшій его отъ опасности, былъ графъ Врскій.

Черезъ нсколько дней посл этого Громскій сидлъ въ своей комнат, передъ нимъ на небольшомъ стол лежала развернутая книга. Онъ машинально перебиралъ страницы. Въ душ его кипла буря, страшная буря любви. Смута чувствъ, мыслей, фантазій въ эту минуту была въ немъ неизслдима. Образъ ея хотлъ вытснить изъ него и чувства, и мысли, и фантазію! Онъ извдывалъ неотразимую необходимость видть ее каждую минуту, топить свои взоры въ ея бирюзовыхъ очахъ. Она казалась ему ненаглядною, божественною. Ни одна гршная мечта не проскользала въ его лучезарной иде объ ней; ни одно смлое желаніе не дерзало прикоснутъся къ нему… Она была для него и чиста, и недоступна въ существенности. Онъ даже не смлъ думать, что провидніе когда-нибудь доставитъ ему отраду слушать ея привтныя рчи, упиваться ея музыкальнымъ голосомъ, быть наедин съ нею. Эта мысль поглотила бы его своею необъятностію. Онъ только хотлъ, незамченный, любоваться ею издалека, какъ заключенный гршникъ любуется безпредльною свободою лазореваго неба, безъ надежды быть когда-нибудь его избраннымъ.